Рык этот был далёким от человеческого голоса и голоса вообще, и куда больше напоминал движение друг относительно друга земных пластов. Только потом чудно-первобытные звуки сложились в моей голове в слова.
Если бы меня попросили написать на финском пару предложений, например, о том, что работаю я "на дядю", а живу в свинарнике, я бы ни черта не смог. Я и произнести-то это смог бы с большим трудом. Но отца Джейкоба я понял слёту.
Он протянул руку, взяв меня за запястье и вынудив пригнуться ещё ниже, распластаться по чахлому кусту крапивы, который, судя по внешнему виду, жевала от безделья не одна лошадь. Пальцы холодные, белые и напоминали пальцы скелета. Я, в отличие от производителей компьютерных игр, комиксов и сериалов про Одиссея, знал, что скелеты без мышц, сухожилий и кое-каких внутренних органов не могли бы ни двигаться, ни говорить, и поэтому сберёг крохи спокойствия. Правда, если эти крохи высыпать на ладонь, они смотрелись бы очень жалко.
Я его узнал. Я мог припомнить до мельчайших подробностей костюм, в котором видел его в последний раз. Куртка с закатанными до локтей рукавами - видимая часть рук отличалась изрядной волосатостью, - брюки, заправленные в высокие сапоги. Сапоги были единственным, что осталось от того образа. Я узнал их по форме грязевой корки, что покрывала носки и голенища. Грязь была везде - она брызгами покрывала тёмно-зелёную куртку с воротником и капюшоном, при каждом движении она отваливалась со штанов цвета хаки. Щетина на лице отца моего друга выглядела как грязь. Правая щека его была исцарапана сильнее, чем левая, но об обеих можно сказать, что исцарапаны они сильно. Видимое ухо, кажется, порвано и зашито. Наверное, лицо моё смотрелось до того растерянным, что Джейкоб Орланд разжал хватку. Голос его всё ещё катался в горле странной тихой разновидностью рёва, хотя звучал сейчас чуть более разборчиво:
- Молчи. Меня он не услышит. Зато тебя - да.
Я закивал и кивал до тех пор, пока Джейкоб Орланд первый не наступил мне на ногу. Я хотел его спросить о десятке разных вещей, но не смог бы сформулировать ни единого вопроса. Оставалось только наблюдать. Джейкоб поднял ружьё, не прицеливаясь, долго смотрел поверх ствола, как зверь роется в стогу выгребленного накануне Филиппом из денников старого сена, поддевая его носом и чуть не подбрасывая в воздух. Ружьё поблёскивало смазкой и выглядело явно лучше хозяина. Если бы я действительно был писателем, я бы написал, что этот мужчина готов разбиться в лепёшку, недосыпать и таскать с собой солидный комплект сопутствующих материалов, только чтобы сохранить своему оружию идеальный вид и безотказный механизм. Настоящий герой, достойный места Стрелка из романа Стивена Кинга.
- Никогда я ещё не подбирался к нему так близко, - сквозь зубы прохрипел мужчина, и мне показалось, что зверюга нас заметила. Она повернула голову и продемонстрировала в хищной улыбке белесые, как заснеженные горные хребты, зубы. Потом снова отвернулась, предоставив возможность нам изучить блеклый чёрный глаз, который плавал, обхваченный веком, будто перезрелая жемчужина между створок старой устрицы. Может, эти глаза почти ничего не видят, и зверю приходится ориентироваться по запаху?
Джейкоб Орланд коротко выдохнул, не вставая с колен, принял устойчивую позу, вскинул оружие к плечу и выстрелил. Признаться, я был уверен, что видение распадётся, что я вновь останусь один, распластавшись на обглоданных, но всё ещё колючих кустах крапивы лелеять засиявшие свежими красками воспоминания-сны, что я проснусь в своей постели, дома ли, или в комнате в санатории, или растёкшись щекой по подоконнику... ожидал чего угодно, только не грохота выстрела, сорвавшего с какой-то из елей стаю устроившихся там на ночлег птиц, только не того, что голова серого безволосого существа взорвётся кашей из крови, кости, мозга и остатков глаза, а брызги картиной художника-авангардиста покроют стену конюшни.
Лошади в стойлах дёрнулись все разом; это походило на шаг, с которого средневековая армия могла бы пойти в атаку, шаг решительный и полный отчаяния.
- Вот и всё, - сказал Джейкоб Орланд, поднимаясь с колен. Ружьё болталось на опущенных руках, будто подвешенное на верёвках.
Пока я стоял, опираясь о стену конюшни и думал, как бы, если вдруг начнёт рвать, не забрызгаться содержимым желудка, мужчина дошёл до тела, постоял возле него, легко касаясь рукой хребта монстра, без всякого отвращения глядя на развороченную, покрытую короткой коричневой шерстью, морду, на осколки зубов. Кажется, он переживал самую великую скорбь, которую только может переживать человек. На подошвах его сапог - грязь с добрых нескольких сотен болот, и только я, наверное, мог бы сказать, сколько он уже в пути.
- Иди сюда, мальчик, - сказал он, не оборачиваясь. - Я расскажу тебе о величайшей охоте на планете.
Знает ли Джейкоб Орланд, что я тот, кто увидел начало этой охоты? Сколько ему сейчас лет? Должно быть, ближе к шестидесяти, как моему отцу.
Я не сдвинулся с места, позволив мужчине с подозрением изучать мои потуги справиться с кашлем и тошнотой.
- Теперь можешь говорить, - разрешил он на всякий случай.
- Я бы рад, но...
Кажется, мой голос был слабее комариного писка. Я прочистил горло и попробовал ещё раз:
- Я бы рад, но у меня не найдётся слов.
- А, понимаю, - Джейкоб Орланд первый сплюнул себе под ноги. - Да, для большинства людей это шокирующее зрелище. Сразу зеленеют лицом - так, будто каждый из нас состоит не из мяса и мозгов, а из пластмассы.
- Что это была за тварь?
- Медведь. И не вздумай называть её тварью, - лицевые мышцы на лице моего собеседника пришли в движение, и с подбородка отвалилась корка грязи. - За эти годы мы с ним стали почти как братья.
- Медведь?
Я сглотнул. Я хотел сказать, что больше всего эта тварь напоминает собаку Баскервилей из фильмов о Шерлоке Холмсе, но господин Орланд, кажется, и без того прекрасно меня понял.
- Это медведь-отшельник. Изгой. Он урод, понимаешь? У него не растёт шерсть. Только на голове. Ты хоть раз видел медведя без шерсти?
- Ни разу.
- Посмотри внимательнее. Больше, наверное, не увидишь никогда, - Джейкоб Орланд извлёк из кармана покрытый копотью портсигар, зажал уголками губ сигарету, прикурил от спичек. Дым сворачивался в кольца и смешивался с дымом от выстрела, неподвижно висевшим над нашей головой. - Очень редкое отклонение. Он в единственном экземпляре на земле. Я назвал его Джейкоб Орланд третий. Я сам - Джейкоб Орланд, моего сына зовут Джейкоб второй. А этого мальчугана я назвал третьим. Я настолько к нему привык, - голова старика качалась от плеча к плечу, тяжело, как мог бы качаться маятник часов в моей комнате, - так привык...