- Каково же ему было зимой, - сказал я, чтобы прервать это завораживающее движение головы. - Без шерсти.
- Он адаптировался, - усы старика приподнялись, обнажив ряд гнилых зубов. - Не впадал в спячку, как другие медведи. Всё время двигался, охотился, сбрасывал жир - накапливал жир, сбрасывал-накапливал, и так круглый год.
- Сколько же вы уже бродите так по лесам? - спросил я. Я терялся между вариантами ответа "два дня" и "четырнадцать лет".
- Я, признаться, уже сбился со счёта. Но больше десятка - это точно. Может, лет пятнадцать, может, меньше. Мы с Джейком третьим познакомились в ноль первом. Он тогда наградил меня очень выразительными шрамами. Сейчас уже затянулись, зажили, но я прекрасно их помню.
- Расскажите мне подробнее, - глядя как старик усаживается на свой рюкзак, я примостился рядом, прямо на траву.
Он смотрел в пространство, изучая силуэты елей и одетую в облачное пальто луну. Наконец сказал:
- Выслеживал его почти четыре года. По следам, по рассказам тех, кто обнаружил одним прекрасным утром свой курятник, пасеку или погреб разорёнными, у кого от собаки - огромного сторожевого пса - осталась только окровавленная цепь. Те, кто его не видел, говорили, что это медведь, а кто видел - могли разве что заикаться и лепетать про приведение. Потом, в залитом луной поле, когда выпал первый снежище, такой, что чтобы хоть немного двигаться приходилось подгребать руками, я настиг его.
- Вы стреляли?
- Стрелял в самый первый раз. Промахнулся. Тот выстрел до сих пор выводит меня из себя, - пальцем Джейкоб Орланд стряхнул пепел с сигареты. - С тех пор я выстрелил по Орланду третьему только сейчас. Я, можно сказать, пристреливался. Глазами, носом, другими чувствами... Взял с собой в леса одного натуроведа - единственного адекватного типа, который согласился со мной пойти, - и он сказал, что если я сниму трусы и буду ходить по улицам города, сверкая голым задом, то буду всё равно как Джейкоб третий для своих сородичей. Можно сказать, открыл мне глаза и вернул на землю.
Старик усмехнулся. Видно было, как уголки губ сами собой ползут вверх при воспоминаниях о тех годах.
Я хотел спросить, что заставляло его бродить по лесам и болотам, когда где-то остался уютный семейный очаг и родные люди. Не может быть, чтобы азарт держался так долго: любого странника в конце концов посещают мысли о семье и доме. Но не стал. Кто знает, каким мог бы быть ответ? Мне кажется, сам Джейкоб Орланд первый не смог бы сказать наверняка. Возможно, он сказал бы что-то вроде: "Я действовал как во сне", и это будет самым адекватным объяснением.
- Он не пытался на вас напасть?
- Нет... о, нет. Он вообще, кажется, был очень миролюбивым. Ему хватало трудностей, с которыми приходилось бороться. Когда нас разделяли уже не мили, а сотня, иногда даже десяток метров, я, бывало, подстреливал для него какую-нибудь зазевавшуюся зверушку. Сидел и смотрел, как Джейк младший рвёт её на части... зубы-то у него - ого-го! Нет, Джейк ко мне привык и воспринимал меня как часть своего окружения. Он кочевал следом за тёплыми ветрами по Норвегии, Швеции и Финляндии, а я следовал за ним. Везде и всюду. Тогда же я и дал ему это имя. Назвал его в честь своего сына.
Я вдруг понял, что старик сейчас расплачется. Голос его по-прежнему был рыком животного, но где-то глубоко в горле, как закипающая в чайнике вода, клокотали слёзы. Уголки глаз в засохших гнойных отложениях, не верилось, что через эти корки способна просочиться хотя бы одна слеза.
- А... - перед моим внутренним взором проплывали сцены из мультиков про Тома и Джерри, и безумные пары из Looney Toons. Что и говори, а те ребята, гонявшиеся друг за другом не одно десятилетие, вряд ли могли бы быть ближе, чем эти двое. - Неужели не было других охотников? Сейчас (я говорил, конечно, про Финляндию) по лесу нельзя ступить и шага без ведома лесника или егеря.
- Другие охотники им не интересовались, - сказал старик. - Должно быть, я один такой чокнутый. Никто не рисковал связываться с лесным призраком. Кто-то распускал слухи. Кто-то говорил: "Увидеть его - значило получить известие о скорой смерти, пойти за ним - значило заблудиться на болоте и сгинуть, не попрощавшись с родными и семьёй". Ты ничего не слышал о Вечном Охотнике? Хотя вряд ли, кто будет вслушиваться в охотничьи россказни, даже если доведётся возможность их услышать... Вечным Охотником эти люди прозвали меня. Они считали, что я охочусь за Белым Призраком уже не первую тысячу лет, мщу ему за что-то ужасное. Идиоты! Если я такой древний, как бы они объяснили мою малышку двенадцатого калибра? Потомки Нибелунгов выродились в суеверных слюнтяев, которым только и стрелять, что кроликов да фазанов. Эх, малыш, знал бы ты, что мы пережили вместе!
Я пожал плечами.
- Вы его убили.
- Убил, точно. Я проснулся нынче утром и понял, что пристрелялся окончательно. Что я подстрелю Джейкоба Орланда третьего, и даже если выстрелю с закрытыми глазами, попаду ему в голову. Ну, или в сердце. Ранение должно быть смертельным. В конце концов, ничего не может длиться вечно, и всё начатое должно когда-то быть закончено.
Я ожидал, что отель вспыхнет как ёлочная гирлянда: выстрел переполошил, наверное, даже мёртвых зверушек, которые испокон веков находили покой в хвое под тянущимися к солнцу елями; но свет зажёгся только на крыльце и в холле на первом этаже. В ореоле этого света я и увидел спешащих к нам людей. Там были все, с кем я успел познакомиться: была Анна Николаевна, Филипп, Пётр, обе санитарки с фонарями, точно большие светляки, и с какой-то арматурой наперевес. И ещё с полдюжины незнакомцев - пациенты.
- Чем вы теперь займётесь? - спросил я, вновь повернувшись к отцу моего друга. Или лучше сказать - воображаемого друга?
Он начал говорить, но голос звучал как записанный на плёнку: