- Думаешь, я тебя обманываю?
Вспомнив Катьку, я сказал:
- Просто верю выражению "в тихом омуте черти водятся". Если бы ты была скромной странной девочкой, вроде как Кэрри из фильма, кто там её играет?.. Вот тогда я бы трясся при виде тебя, как осиновый лист.
Она засмеялась.
- Значит, думаешь, в бурном омуте водятся только морские свинки?
Крыть было нечем, и мне только и осталось, что промолчать.
Может, она играет в театре, и сейчас, как только соберётся с духом, устроит для меня, единственного зрителя, представление в лицах?
Ещё десяток минут мы провели в молчании; каждый думал о своём. Мои мысли вращались вокруг людей, которых подкидывала мне судьба. О чём думала девушка с огненной головой, оставалось только догадываться. Возможно, она просто ждала, нетерпеливо, как развалившийся на стуле за последней партой двоечник ждёт звонка.
Только по прошествии времени я заметил, что под кустом за оврагом кто-то сидит. Это походило на сгусток тумана или на седой мох, который отвалился от чахлой, костлявой деревянной ноги и теперь горкой лежит под ветвями. Но это не было мхом. Оно шевелилось. Сгусток тумана проплыл между корнями, наведя панику в зарослях чертополоха и конопли, выпрямился.
- Что это? - я повернулся к девушке. - Что это там?
- Тот, о ком я собиралась тебе рассказать, - спокойно ответила она. - Его называют Юю.
Это маленький человек - я мог в деталях разглядеть его, когда он поднялся на ноги. Может, он доставал мне до колена, а может, до бедра. Совершенно голый, с торчащими рёбрами. Движения были такими неестественными, будто вместо костей у него куски резины. Солнце прогрело воздух даже под сенью еловых лап, было тепло, но я видел, как под ногами существа сворачивались и покрывались коркой льда травинки. Кожа его отливала замёрзшим холодом. Но самое ужасное - лицо. Если бы у меня были очки, я бы с удовольствием их снял. Если бы мне повиновались веки, я бы их зажмурил. Но я не мог ни того, ни другого. То была искажённая очумелым весельем маска. В глубоких складках и морщинах блестели кристаллики льда. Отдалённо повёрнутое к нам лицо напоминало младенческое, пустые глаза, кажется, могли видеть всё сразу и одновременно не видеть ничего, а рот, без единого зуба, был наполнен сухой темнотой, как будто пещера в животе горы.
Мы смотрели, как он делает один неуверенный шаг за другим вдоль оврага. Вытянув короткие ручки, растопырив пальцы, ищет, за что бы уцепиться.
- Про это писал стихи один мой друг, Томас, - сказал я. - Ты знаешь Томаса?
- Нет, - отрезала она. - Никого из твоих друзей я не знаю. Может быть, знала раньше... но не сейчас.
- Он не выглядит опасным, - я провожал глазами удаляющуюся от нас фигуру. Вздрогнув, заставил себя признаться: - Но выглядит очень жутким. Не думаю, что когда-нибудь в своей жизни увижу что-то более жуткое.
- Далеко не всё, что способно отправить тебя на тот свет одним касанием, выглядит опасным, - девушка не смотрела на Юю. Она провожала глазами сыплющиеся сквозь мои пальцы семечки.
- Он не может перебраться через овраг?
- Нет, просто мы с тобой не представляем для него интереса. Он охотится только за смертельно больными. Стоит им забраться поглубже в лес, как назад уже не вернутся. Здесь для него богатая пища. Ты спрашивал у этой старухи, Анны, сколько людей умерли в санатории за время его существования?
- Нет...
Девушка достала сигарету и принялась ею играться, вращая между пальцев.
- Не скажу, что она плохая. Она хорошо делает своё дело и любит своих клиентов всем сердцем. Но такое количество больных людей так далеко от цивилизации, людей, которые должны уже быть мертвы - не приведёт ни к чему хорошему. Тех, у кого нет сил и желания цепляться за жизнь рано или поздно найдёт Юю. Пойдём отсюда, - она поднялась на ноги, бросила последний взгляд вдоль оврага, где фигурка ребёнка медленно превращалась в клочок тумана. - Свою сказку ты уже получил. Делай с ней теперь что хочешь.
- Постой! Этот... это существо... Я видел его однажды во сне. Вернее, слышал о нём во сне.
- Как видишь, Юю существует. Но я замолкаю. Не скажу больше ни слова.
Она показала язык; это выглядело вовсе не заигрыванием - пошлым и полным отвращения жестом, а после сделала характерное движение, будто застегнув рот на молнию. Приступ паники, сдавивший мне виски, начал проходить. Эта девушка сумела оживить существо из сна... но с учётом того, что персонажи моего сна оживают направо и налево, это уже не столь удивительно. И я не удивлялся. Я плёлся позади незнакомки, решительным шагом направляющейся к санаторию, поминутно поправлял выпадающий из-под мышки чехол с ноутбуком, и размышлял.
Я помнил Томаса настоящим, живым человеком. Помню, как мы мечтали, что когда-нибудь ("Когда ты сломаешь на этом своём скейте позвоночник", - неизменно говорил друг) станем писателями-соавторами: я буду писать рассказы про жителей нашего маленького городка, он будет писать про них стихи. Как ругались, вдрызг, до слюней и соплей, когда он внезапно снимал свою дружелюбную маску и разворачивал стяги героического похода на всё и вся. Моё воображение просто не могло сочинить такого настоящего человека. Оно, может, способно было бы выдать таких существ как медведь с ошибкой в генетическом коде, могло родить маленького, сморщенного Юю, как будто бы пришедшего из одного из фильмов Гильермо Дель Торо. Но и они оба оказались самыми что ни на есть настоящими.
Смерть Томаса тоже была до ужаса настоящей.
У меня разболелась голова. Когда за спиной хлопнула дверь холла, от рыжей сказочницы остался только затихающий на лестнице топот. На дне пластикового стаканчика, стоящего на столе возле входа, плавала коричневая кофейная муть, и я сцедил её себе в рот.
- Ну, как поживает ваша заметка? - спросила Мари, оторвавшись от заполнения лежащих перед ней бумаг. Она как будто чуть-чуть оттаяла, сохраняя баланс между благожелательностью и своим высокомерным шармом.
- Никак не влезает в необходимые рамки, - хмуро сказал я. - Пожалуй, всё-таки придётся написать о вас книгу.