- Вы когда-нибудь писали книги? - в голосе прорезалось неподдельное беспокойство. Анна Николаевна подобрала себе отличного заместителя: эта девушка с ранних лет привыкла держать себя в тесной рубахе, не позволяя лицевым мышцам расслабиться и превратить и без того не очень красивое лицо в откровенно некрасивое, а мыслям - вольготно гулять на свободе. И, как следствие, всё, что так или иначе могло касаться этих изящных, но крепких плеч, заслуживало её пристального внимания.
Я, должно быть, в этих глазах был примером расхлябанности.
- Мечтал в детстве.
- Тогда, может, лучше потренироваться на чём-нибудь другом? - спросила Мари. - Слышала, многие пишут детективы...
Я нашёл в себе силы улыбнуться.
- Не волнуйтесь, я пришлю её вам на вычитку. Распечатаю по копии на каждого сотрудника и пациента, и если что-то будет не так, мы с вами вместе сожжём её в камине. По моим часам скоро время обеда. Как думаете, успею я найти Филиппа и чуть-чуть поездить верхом?
В следующий раз мне удалось увидеться с Сашкой только неделю спустя. Я благополучно вернулся с северов, раздавил с Фёдей бутылочку "за приезд" и зашёл поблагодарить Севу за всю ту странную хрень, что вокруг меня творится. Он одарил меня своей обычной буддистской улыбкой, чуть более просветлённой, чем в прошлый раз. Мессир благополучно получил статью, хотя и справедливо заметил, что в ней, в отличие от предыдущих моих творений, жемчужин краткости и квинтэссенций ненависти к той сладострастной пудре для мозгов, которую я произвожу, слишком много воды.
Я не сказал ему, что она является выдержкой из начатого мной текста - уже сейчас самого большого из всех, что когда-либо писались на этом лэптопе.
На этот раз мы встретились с Сашей под нашим единственным на весь городок мостом.
Был ранний вечер. Лето. Старые мальчишеские велосипеды кряхтели, карабкаясь по идущей вверх дороге, и на мосту скрип достигал апогея, срываясь чуть ли не на натужный визг. Мы сидели под полутора метрами каменной кладки, там, куда коты, собаки, всякие зверушки прячутся в жаркий день. Ровно на тех же местах, что и в прошлый раз, когда Сашка рассказывала о гибели Томаса. Я не специально так придумал - так получилось.
Поразмыслив, я озвучил вышеозначенное в виде вопроса:
- Слушай, как получилось, что мы здесь оказались?
- С тобой явно что-то не в порядке в последнее время, - покачала головой Александра. С заплетёнными в косы волосами, двумя ручейками, ниспадающими на грудь, она казалась ещё младше. На джинсах - цветные заплаты; я помню эти джинсы разодранными, с выглядывающими наружу белыми острыми коленками, и заплаты выглядели как заглушки между нынешней жизнью и жизнью прошлой, полной беззаботной весёлой беготни и шутливых состязаний.
- Ответь, пожалуйста, - попросил я. - Мне очень интересно.
- Ну, ты позвонил мне и назначил встречу. Тебе очень повезло, потому что я собиралась удалить тебя из записной книжки, а с незнакомых номеров я звонки не беру.
Меня внезапно посетила мысль: что, если сходить к себе домой, узнать, как давно родители в последний раз видели сына? Или, может, я найду их в счастливом неведении, уверенных, что я сижу в комнате и преспокойно читаю книжку...
В конце концов, я чуть на себя не разозлился. Это попахивает онанизмом, и не тем здоровым онанизмом, каким занимаешься за просмотром порнухи, а нездоровым, то есть, попросту говоря, насилием над мозгом.
- Я хотел бы, чтобы мы встречались чаще, - сказал я.
- Что изменилось? - Сашка раздражённо выпрямилась. - Я тоже думала покончить с собой, когда Томас погиб. Некоторое время всерьёз пыталась собраться с духом, и только когда подумала, что всю жизнь готовилась к худшему, предчувствуя, что Томас рано или поздно нас оставит, пошла к тебе. Плакаться, как самая настоящая девчонка.
Она хмуро посмотрела на меня.
- Да, Томас, - я вздрогнул, когда над нами прогрохотал грузовик. Здесь, под мостом, легко представить, будто ты в животе великана, но только зная, что всё это понарошку, можно прочувствовать мощь этих звуков. Такого не услышишь ни в одном кинотеатре, ни в одних наушниках. - Скажи, он был серьёзно болен?
Сашка вскинула на меня глаза.
- Так ты всё-таки узнал?
- Догадался. Чем?
- Это называется "болезнь Лу Геринга". Ты легко можешь найти информацию в интернете.
- Ты знала?
- Он никому не рассказывал. Только его отец и мама знали. Но я догадывалась. По тому, как часто он говорил о смерти, с каким снисхождением к ней относился. Мы общались каждый день, были... больше, чем друзьями, - Сашка смотрела на меня, но взгляд её, как отмеченная любимыми с детства ягодами лесная тропинка, уводил за собой в прошлое.
- Они смирились, - пробормотал я, имея ввиду родителей Томаса.
- У них было несколько больше времени, чем у меня. Они знали, что растят человечка, который вряд ли закончит даже школу. И Томас... конечно, он тоже знал. В некотором роде он был даже более стойким, чем Гуннарссоны-старшие. Вся его жизнь прошла под знаком близкой смерти, раннего увядания.
- Видела хоть раз Юю? - спросил я после недолгого молчания.
Сашка тряхнула чёлкой. В полутьме под мостом она казалась несколько длиннее, чем должно.
- Только Томас знал. Он, бывало, придумывал несуществующих животных, всяких монстров и существ, а потом красочно мне их описывал. Наверное, Юю - это квинтэссенция всего, что он вкладывал в свою болезнь. Он считал её врагом, который рано или поздно его одолеет.
- Поэтому он убил себя, - в тон сказал я.
Кто-то, проходя над нашей головой, выплюнул в канаву жвачку, и комок резины шлёпнулся на дно, будто свинцовый шарик. На солнце от него сразу же пошёл пар.
Сашка зябко передёрнула плечами.
- Может, почувствовал первые признаки ухудшения. Я читала, что у таких больных сначала отнимаются ноги. Потом, одна за другой, все остальные мышцы. Сознание до какого-то момента остаётся ясным, но как долго оно может быть таковым без возможности взаимодействовать с окружающим миром? Томас в конце концов превратился бы в овощ, который питается через трубочку, а ходит под себя. В таком состоянии больной может прожить ещё четыре-пять лет, прежде чем прекратятся функции пищеварения и дыхания.