Виктор Иванович никогда не пробовал рисовать. В детстве он был слишком занят происходящим на улицах, чтобы марать карандашом бумагу. С бумагой, кстати, был дефицит, как и с пишущими принадлежностями. Коробку цветных карандашей он бы с огромным энтузиазмом выменял на буханку хлеба. Только один раз изобразительное искусство пребывало от него так близко, что можно было втянуть ноздрями запах масляных красок, - когда уличной компанией в пору буйной молодости таскали за ухо возвращавшегося из мастерской художника, надеясь стрясти с него немного денег. Получили, правда, только мятую с одного боку грушу, которую потом разделили на четверых.
Вспомнив всё это, старик сказал себе: "Ну и что? Руки растут из правильного места, в голове, говорят, у всех всё одинаково - так назовите мне хоть одну причину, по которой я не могу стать уличным художником?".
Закончив внутренний монолог, Виктор Иванович огляделся по сторонам в поисках кого-то, кто мог бы ему возразить. Полицейский с подозрением смотрел на него из окна патрульной "Нивы", но в конце концов махнул рукой и уехал. Мало ли бездомных и чокнутых в столице?
"Да ты просто старый", - сказал бы Мишаня и засмеялся, вытянув губы, как обезьян.
- Да, я старый, - ядовито сказал старик. Он не замечал, что говорит вслух. - Но я же не пропавший без вести, верно? Не мёртвый и не торговец с лотка банными принадлежностями, бородатый, толстый и улыбчивый. Этот и без того доволен жизнью - ну куда ему рисовать? Я могу держать в руках кисти. Или чем они это делают?.. Не из воздуха же, в конце концов, появляются эти картины?
Женщина на стене вдруг пошевелилась и как будто бы даже вздохнула. Вообще-то она спала. Стена, служившая ей простынёй, зияла в нескольких местах глубокими складками. Кожа отливала фиолетовым, текстура кирпича напоминала следы от угревой болезни на щеках подростка. Чёрные пряди падали на лицо, как клубы дыма. Губы подкрашены ярко-синим, а прямо под ухом, скрытым волосами, было забранное решёткой окно полуподвального помещения - выглядело оно как украшение, серьга в ухе незнакомки. Кто она? Почему спит на улице? Старик смотрел на неё, сжав губы, будто надеялся взглядом разбить банку с секретами. Черты лица казались странно знакомыми.
- Кто тебя нарисовал? - спросил Виктор Иванович, дотронувшись до закрытых глаз незнакомки.
Над его головой открылось окно, показалась голова мужчины средних лет, голые, заплывшие жиром, красные плечи его дышали жаром. Он закурил и посмотрел на старика.
- Вот-вот. Руки бы оторвал, - сказал он.
Старик, не поднимая головы, пошёл прочь.
Никто никогда не видел, как появляются рисунки на стенах. Будто один дом решает похвастаться перед другим, но не именитым архитектором, богатым внутренним миром (читай - жильцами) или табличкой с упоминанием о герое мировой войны, который выгуливал здесь свою собаку, а страстью, из тех, что невозможно держать внутри: она разноцветными пятнами расплывается по коже и, кажется, пачкает даже воздух.
- Я вас поймаю, - сказал он, поднимая глаза и видя, что все крыши пестреют надписями и рисунками, будто спины диковинных птиц. Как он раньше этого не замечал? В мире столько вещей, мимо которых проходишь, не возбудив в себе ни капельки интереса. Виктор Иванович отчего-то решил, что начал жить в обратном направлении. Это было необычно; казалось, будто что-то ворочается в пищеводе и щекочется под сердцем.
Он вернулся домой, но уже вечером вновь снялся с места. Безделье доставляло старику почти физические муки. На экране телевизора бессмысленно сменялись картинки; ковыляя в туалет, Виктор Иванович видел их призраки на стенах, потолке, изгибах керамической посуды. Квартира, будто замотанная в кокон безвременья, впервые за несколько лет распахнула крылья окон: через немытые стёкла было плохо видно двор, нагромождение мусорных ящиков и детскую площадку, облюбованную бродячими собаками и бездельниками вроде Мишки. Жилы как будто по одной вытягивали из тела. Любая еда, упав в желудок (казавшийся иногда старику пыльным мешком), тут же просилась обратно.
Мысль о том, что он мог бы научиться рисовать, не покидала ни на минуту. Постой-постой... кто сказал, что уже поздно? Чтобы найти уличных художников, нужно выйти на улицу - это ясно даже ослу. В благополучных районах их нет - это тоже ясно. Значит, Виктор Иванович должен идти туда, где любой источник света - как маяк, где набравшееся дешёвого портвейна эхо бродит переулками, обивая углы и хрипло подражая голосам людей и зверей. Где слышен визг покрышек, а музыка похожа на грохот, который издаёт крыса, посаженная ради забавы в жестяное ведро.
И Виктор Иванович, пенсионер с шестнадцатилетним стажем, был готов туда идти.
Когда мамы, одна за другой, начали высовываться из окон и кричать своих детей со двора, он решил: пора! Сунул ноги в туфли, достал зачем-то из шкафа коричневый пиджак, слишком длинный и нелепый по меркам современного мира, которому важно, чтобы шаг был шире, чтобы ничего не стесняло движений. Сунул во внутренний карман блокнот и ручку и вышел на улицу. Бабульки, выведшие друг друга на вечерний променад, притихли, провожая его взглядами, а потом заговорили - все разом.
Впрочем Виктор Иванович не слышал о чём. Он запрыгнул в первый попавшийся трамвай, прошёл вперёд, где сидели едущие с базара на Валовой женщины с сумками. Встал спиной к движению возле кабины водителя и придерживаясь за поручни.
- Приветствую, дамы! - сказал старик и, когда все взгляды были на нём, громко спросил:
- Не скажете ли мне, где можно встретить алкоголиков и наркоманов?
- Алкоголиков и наркоманов? - переспросила пожилая женщина, что сидела прямо перед ним. Она видела перед собой похожего на высохшую ветку деда, одетого неопрятно, но празднично. По моде семидесятых или восьмидесятых. Стоя на месте, он шаркал ногами так, будто был готов выскочить из трамвая и куда-то сию же секунду бежать. Седые волосы, торчащие из-за ушей, шевелились, как усы старого кота, который с печки наблюдает за допивающей из его миски молоко мышью. Она решила, что он немного чокнутый: вы посмотрите только на эти глаза, похожие на догорающий фитиль немецкого снаряда!
Старик подался вперёд, нависнув над женщиной, будто собирался зубами сорвать с её головы берет.