— Не плачь…
Макаровна подняла голову, и Сашку вдруг поразило то, что глаза на ее грязном, залитом слезами лице, были лишены всякого смысла. Она внезапно подумала, — а что если дворничиха сошла с ума? — и испугалась. Но тут смысл стал возвращаться в глаза Макаровны, и лицо ее вдруг исказилось дикой злобой.
— А-а-а, немецкое отродье, — взвизгнула она и вцепилась костлявыми пальцами в Сашкины волосы.
Слезы брызнули у Сашки из глаз от боли, и она завопила во все горло. Женщины, стоявшие рядом, бросились ей на выручку, пытаясь отцепить Макаровну. Но та держала Сашку крепко, второй рукой стараясь расцарапать ей лицо. Поднялся ужасный гвалт. Наконец Сашке удалось вывернуться, оставив в руках Макаровны клок волос. Всхлипывая, она помчалась прочь. А дворничиха, в бессилии упав на колени и продолжая вопить, подобрала камень и запустила вслед Сашке. Бросок оказался на редкость метким — камень попал Сашке меж лопаток. Сашка споткнулась было, но тут же, выровнявшись, припустила еще быстрее прочь от этих странных и необъяснимо жестоких людей, с сердцем, полным обиды.
IX
Только через три квартала она перестала бежать, когда уже совсем выбилась из сил. Вдобавок к головной боли, теперь у Сашки ужасно болела ушибленная спина, и ей было так горько, так обидно, что слезы сами лились из ее глаз, хотя до этого казалось, что плакать она уже никогда не сможет.
Сашке считала, что у нее были все причины для того, чтобы ненавидеть дворничиху: Макаровна всегда обижала их, особенно Софью Львовну, и Петька ее был очень вредный. Но ведь Сашка все забыла, она пришла ее пожалеть, утешить, а вместо этого — снова ужасная обида. За что? Сашка плелась по дороге, поддавая ногой камни, встречавшиеся на пути, размазывая по щекам слезы, на которые ужасно злилась: «Макаровна не стоит того, чтобы из-за нее плакать!..» — думала она.
Но тут другая страшная мысль возникла в ее голове: «Во всем этом виновата я сама! Если бы я не забыла фотографии, мы все успели бы выйти из подъезда, были бы сейчас вместе. Они погибли по моей вине…»
Эта мысль настолько поразила Сашку, что она села на дорогу и, опустив голову на руки, решила, что никуда отсюда не уйдет. «Пускай в меня кидают камни, правильно, я заслужила. Пусть мне будет больно, меня нужно наказать самой страшной болью! Нет, я сама себя накажу — буду здесь сидеть, пока меня не убьет бомбежкой, или пока не умру от голода, — твердо решила она. — Хоть целый месяц буду сидеть!»
И хотя страшно и больно было Сашке, глубокое равнодушие к собственному страданию наполнило ее душу. И Макаровну она теперь оправдывала, — потеряв единственного дорогого человека, нет ничего удивительного накинуться с кулаками на ни в чем не повинного человека. А потаскала она Сашку за волосы, так что ж? Может, ей от этого хоть чуть-чуть легче стало. Сашке казалось, что немного облегчив кому-нибудь страдания, она получит хоть какую-то частицу прощения за свою огромную вину.
Сидя на пыльной каменистой дороге, обхватив голову руками, она все думала о том, как виновата перед родными. И мысль, которая на мгновение промелькнула в ее голове — отправиться в Москву, чтобы найти своих родственников — она тут же в страхе отвергла. «Что я скажу им? — думала она. — Скажу, что из-за меня они погибли? Они остались в подъезде, чтобы дождаться меня, они не бросили меня и погибли. А я, из-за которой все случилось, я жива. Они не простят мне этого никогда. А если простят, то все равно всегда будут об этом помнить, поэтому я не смогу жить с ними…»
— Деточка, — внезапно услышала она над собой старческий голос, — ты чего ж тут сидишь?
Сашка подняла тяжелую голову. Наклонившись, над ней стояла старушка с узлом в руках.
— Беги скорей домой — мамка небось тебя обыскалась. Войска-то наши ночью ушли из города — в порту погрузились на корабли и уплыли…
Сашка молчала и лишь внимательно глядела в морщинистое лицо с добрыми серо-голубыми глазами, думая про себя, говорила бы с ней эта старушка, если бы знала, в чем Сашка виновата.
Старушка наклонилась ниже, лицо ее выразило беспокойство.
— Да ты что молчишь-то, деточка?
Голова ее заслонила жаркое солнце, лучи которого теперь сияли вокруг светлого старушкиного платка. То ли оттого, что солнце не слепило ей глаза, то ли потому что она просто слышала добрый, участливый голос, Сашке стало немного легче. Ей не хотелось огорчать старушку.
— Спасибо, бабушка, — сказала она и удивилась своему голосу — он был хриплый и какой-то чужой.