Что-о? Возмущение захлестнуло с головой и я, резко выдохнув, откинулась назад, сощурилась…
— Я бы тебя вообще в психушку сдала, но я же в лицо тебе это не высказываю?!
— А что это сразу в психушку? Я вполне адекватен, — он тоже откинулся назад и расслабленно улыбнулся.
— Ну конечно.
Алес даже не шелохнулся, несмотря на всю мою язвительность. Только покачал головой и снова взялся за ноут. Так, я не поняла. То есть, назвал меня слабачкой, изобразил самого умного, и все? В кусты? Мысленно хмыкнув, я, подталкиваемая азартом, тонко улыбнулась.
— И в чем же твоя адекватность выражается?
Ну неужели! Я этого добилась: Алес поднял на меня глаза, задумчиво посмотрел пару секунд и сказал:
— Ну, я, как минимум, не боюсь крови.
А вот это зря, теперь я обиделась. Потому что крови я боюсь не просто так, а… Я сжала зубы, прожигая взглядом эту белобрысую свинью.
— Ну да, психопатам нечего крови бояться, вас и убийства не трогают.
— Ага, — он лениво, даже как-то равнодушно перевел взгляд обратно на ноут, пару раз там что-то щелкнул и закрыл крышку. Потом посмотрел мне в глаза…
— Серьезно?
Количество скепсиса в моем голосе просто космическое. Потому что ну не может убийство не трогать человека. Это… Да даже если это профессия, все равно такой след не смыть, память не убрать, не стереть…
— Абсолютно.
Удивленно всматриваясь в черные глаза, я вдруг отчетливо увидела… Безразличие. То самое, которым меня буквально обожгло так недавно, только сейчас рядом с ним граничила искренность, и вот именно она меня поразила. Нахмурившись, прямо спросила:
— Как так?
Алес пожал плечами, потом улыбнулся и снисходительно пояснил:
— Малыш, это моя работа.
Молчу. Ибо нифига ты не объяснил!
— Ох, ну извини, что ты такая непонятливая, — улыбнувшись, заявил Алес. Блин, опять вслух? И откуда эта несдержанность… Впрочем…
— Ну так поясни, препод всех миров и народов, — ехидненько парировала я, прищуриваясь.
— Я же не знаю своих жертв, — удивительно, но мне ответили совершенно нормально, без шуточек или чего-то подобного, — Да и… Мой мастер очень мощно вбил в голову одно простое правило: если ты на работе — абстрагируйся. Все действительно просто, не хочешь воспринимать чью-то боль, не принимай ее. Так что… — Алес снова пожал плечами, — Я отстраняюсь. Меня не волнует, как или с какими словами умрет жертва. Ровно так же не волнуют мольбы о пощаде, хотя на моей памяти такое было только один раз. Потому что работа есть работа, и принимать на себя чужие эмоции я не хочу. Да и не нужно это. Можно представить, что ты в игре, например, и все, что ты сделал, никак к тебе не относится.
Я ошарашенно замерла. Такие слова… Они вязались с образом того Алеса, с которым я была знакома в начале первого года. Вот только сейчас… я думала о нем по-другому. Все то, что он рассказывал мне о себе, поменяло мое мнение о нем, и то, что он сказал сейчас, совершенно не вписывалось в эту картинку.
— Ты не можешь быть настолько хладнокровным, — неуверенно сказала я, подозрительно косясь на Алеса. Он скользил по мне взглядом, чуть склонив голову, и от этого рассуждать о нем… Не очень получалось. Казалось, что он прекрасно видит, о чем я думаю, и хоть я знала, что такого быть не может, но все равно стушевалась.
— Запросто, малыш.
Я фыркнула, но была перебита:
— Просто ты не работа, ты больше. И к тебе я так относиться не собираюсь. Это было бы, как минимум, нелогично.
И вот вроде надо съязвить, но… Абсолютно серьезное выражение на его лице совершенно к шуткам не располагает. Наоборот, в груди что-то екнуло, а черные глаза, казалось, заглянули в самую душу… Подождите, а что он вообще сказал?..
— Может, по тортику?
— Блин, Алес! — я досадливо хлопнула ладонью по подлокотнику, понимая, что мысль ускользнула, оставляя после себя лишь красные щеки, — Вечно ты опошляешь все своими предложениями!
Он вскинул бровь и недоуменно на меня посмотрел. А вот нечего! Я тут, понимаете ли, в задумчивости, а он о тортиках. Это как печенька после рассказа про убийство, что за пошлости! Никакой душевности. Хотя, господи, какая душевность, это же Алес. Изверг и садист…
— Если тебя что-то смущает, я съем его сам, — он закатил глаза и, поднявшись, направился к выходу, — И вообще, это не я опошляю, а ты в полемику пускаешься.
О, да. Во всем виновата я, как же иначе.
— А ты у нас святой? — недовольно процедило мое разобиженное величество… поднимаясь следом. Ибо тортик — вещь неприкосновенная. Ради тортика можно забыть все обиды и размолвки… Особенно, если он шоколадный.