— Я родился в большом селе Диннийского княжества. Были, наверное, те, кто заботился обо мне в младенчестве, но в какой-то момент я запретил себе вспоминать прошлое, так что теперь и вовсе потерял его. Помню, разве что, как пробирался, грязный, сидел на холодной земле, да как глядел с холма, где на закате было видно всех черных человечков, идущих домой с поля. Но я знал, что у меня была сила. Я жил с ней, но жизнь наша была не мирной. Знаешь, я первый раз убил человека в детстве. Мальчика лет десяти. Тогда я уже имел власть над водой — кто-то из тех, что заботился обо мне, объяснили, что развивать силы нужно в определенном порядке, где на первом месте стоит вода — и я игрался с ней на берегу речки. Тот мальчик бросал камни, пытался делать блинчики, и когда наскучило, стал кидать их в меня, бродягу. Стихия разозлилась, — тут идеальный водный шар дрогнул, заходил хаотично, — Впрочем, я перекладываю ответственность. Разозлился я. Земля, которой я еще не управлял, поглотила его. Похоронила заживо. Громко лаяла собака, спрятавшаяся в кустах, оставшаяся без хозяина. Я тогда очень испугался и не понял даже что произошло. Убежал. И бежал до конца своих дней. Знаешь, Далила, мне кажется что это оборванское нищее детство было самой лучшей частью моей жизни.
— Что же потом случилось? — спросила, смотря завороженно на подчинённую воду вместе с Мариком.
— Я сидел в норе под корнями тополя несколько дней. Не помню точно. Меня била лихорадка. Никогда, наверное, более мне не было так страшно, как в те дни. Я понял тогда что значит смерть. И я воспротивился данной силе, отказался от нее. Мне было страшно дальше подчинять стихии, я еще тогда понял, что глупо было природе давать такую силу глупому пацану. И я провел между мной и стихиями черту, сослав их в неволю, отвернувшись от них. А они, чертовки, слишком преданны, чтоб так уходить. Они так хотят поселиться в моем теле, что готовы сожрать. Если дух силен, то держать их подальше не так уж и сложно, а если нет, то я легко могу стать деревом, что стоит там, вдалеке, — он протягивает свободную руку, указывая на отдельно стоящие голые ветви. Девушке было жутко. Она вспоминала как Ойшер недавно психовал в кабинете Тамлена, и пальцы его хрустели словно сучки, и волосы стали самой настоящей соломой, — Только вода так и осталась при мне. Не боюсь ее — она, кажется, такая мягкая и послушная, ни разу меня не придавала. Мягкая… — повторил он это слово с горьким сарказмом, поняв, какая глупость вдруг вырвалась из него. Далила понимала смертоносность стихии. Конечно, бесконечно можно смотреть на горящий огонь или текущую воду, но было совершенно ясно, что наблюдать за тем, как смертоносная природная сила с легкостью уничтожает жизнь, было совсем нет так приятно, — Но нашли меня всё-таки. Местные крестьяне поняли, что произошло — наверное, кто-то видел — и меня забрали в дом одного из князей. Точнее, он стал князем с моей помощью, — тут вода под невидимым воздействием в миг изменилась, став небольшой головой в шляпе и с тонкими усами, — Запомни лицо этого урода, и, если когда-нибудь окажешься с ним, то не плюй в него, как это сделал я сам однажды.
Далила высунула руку из-под плаща, обвила ее вокруг локтя Марика, который пошатнулся от неожиданности и неудобства, кажется, даже чуть не упал в очередную лужу. Он взъерошил свои тяжелые неубранные волосы, продолжил:
— И не пересказать сколько дерьма я видел на той службе. Князю было выгодно меня держать: мальчишка, который может играть пажа, быть рядом, но и пробираться туда, куда не проберется взрослый, и делать то, на что не способен обычный маг.
Вдруг конечные фаланги пальцев зашевелились и водные фигурки стали быстро сменять друг-друга: были какие-то обнаженные женщины, страшные рожи мужчин, бьющиеся в предсмертной агонии, дети, почему-то пейзажи или какие-то совсем случайные предметы, рукопожатия и неестественно искривленные тела, плесневелый хлеб. Все проносилось быстро перед глазами, но картинок из насыщенной жизни Ойшера было так много, что в какой-то момент Далиле, не способной отвести взгляд, показалось, что она попала в зациклившийся, непрекращающийся кошмар. Вдруг все пропало. Марик стряхнул с пальцев оставшиеся капли. Брызги оставили секундный радужный поцелуй на его коже.
— Люди, которым я служил, сменялись. Было такое, что и бежал, жил в трущобах с отродьем вроде меня. Не знаю, Далила, не знаю, не смотри на меня так. Я, наверное, должен был ожесточиться из-за всей этой жизни, но отвращение к убийству и всяким другим подлостям появилось у меня с детства. С того самого дня, как я убил мальчика. Не был же я так извращен, и понимал, что не хочу использовать силу, которая это сделал. Ведь — подумать только! — если бы не она, тот мальчик не умер бы. Но это лишь мысли вслух, — Марик еще раз откинул назад волосы, которая продолжали лезть к нему в лицу, пытались закрыть его ссутулившуюся фигуру. И ведьма поняла — ему было стыдно. Не просто за давнее преступление, но за всю его жизнь, — В конце концов, в свои лапы меня схватила верхушка диннийского княжества, но вдруг, с холодной решительностью и упрямостью, присущей только нашему начальнику, Горст выхватил меня, — и добавил так, словно дыхание его кончилось, — И я еще ни разу не пожалел о том дне. Я, даже, начал чувствовать что-то вроде спокойствия… — он усмехнулся и сказал более высокопарно, — Мира…