Общая атмосфера рассеянности еще больше усиливалась хриплым гулом голосов, который всегда сопровождает крупные процессы, особенно такие скандальные, как этот. Поскольку данное заседание было единственным в нынешнюю сессию, на нем присутствовали все римские адвокаты, а учитывая, какой резонанс в последнее время получили египетский кризис и смерть Диона, большинство сенаторов также сочли нужным явиться на процесс. Предусмотрительные еще на рассвете отправили на форум рабов со складными креслами, чтобы те заняли им место заранее. Я послал Белбона, чтобы он сделал то же самое для нас с Вифанией. Оглядев скученные ряды, я заметил, как он машет нам с отличного места, которое занял почти вплотную к скамьям, предназначенным для того, чтобы на них заседали судьи. Мы пробрались к нашим креслам. Прежде чем Белбон смешался с толпой зевак и просто любопытствующих, продолжавших собираться в задних рядах, я наказал ему следить, не покажется ли Экон, который мог прибыть в самый последний момент.
Прямо перед нами, по ту сторону судейских скамей, находилась открытая площадка, откуда ораторы должны были произносить свои речи. Налево сидели обвинители со своими помощниками и свидетелями. Там находилась и Клодия. Рядом с ней сидел Варнава, а поблизости я узнал Вибенния Деловые Пальцы и еще несколько человек, принимавших участие в безрезультатной погоне в Сенийских банях.
Напротив обвинителей, справа от нас, стояли скамьи для подсудимого, его защитников, членов семьи, сторонников и лиц, свидетельствующих о достоинствах характера обвиняемого. Родители Марка Целия были одеты во все черное, словно в траур. Глаза его матери припухли и покраснели от слез, а щеки все еще были мокры; подбородок отца покрывала седая щетина, волосы растрепались, что придавало ему вид человека, обезумевшего от волнения. Родители каждого обвиняемого приходили на суд примерно в таком же виде. Будь у Целия дети, они должны были бы предстать в лохмотьях, рыдающими. Этот традиционный способ возбуждать жалость в судьях вел свое начало е таких незапамятных времен, что ни один адвокат не разрешал членам семьи своего подзащитного являться на суд в менее плачевном виде.
Рядом с Целием сидели два его адвоката. Цицерон, с тех пор как я видел его в последний раз, выглядел более поджарым и подтянутым; год горького изгнания подобрал его живот, уничтожил двойной подбородок и придал его глазам яркий блеск. Исчезло тучное самодовольство, овладевшее было им после года консульства и триумфа над Катилиной. Появились повадки осторожного, но в то же время горячего зверя — осторожного, потому что он успел убедиться в способности Рима обернуться против него со всей жестокостью, и горячего, потому что он восторжествовал над своими врагами и снова был на подъеме. Жаркий пыл в его глазах напомнил мне того упрямого молодого адвоката, с которым я познакомился впервые много лет назад, но волевое выражение подбородка и горькая складка вокруг губ принадлежали гораздо более взрослому человеку. Как оратор Цицерон был честолюбив, неразборчив в средствах и блестящ с самого начала своей карьеры — опасный противник в суде. Сейчас он казался настроенным более решительно, чем когда-либо.
Что касалось Марка Красса, то этого самого богатого человека в Риме годы, казалось, в последнее время стали обходить стороной. Он был на несколько лет старше меня, но выглядел скорее на сорок, чем на шестьдесят. Шутили, что Красс заключил с богами договор, согласно которому они делали его с течением времени богаче, а не старше. Если и так, то даже такая сделка не могла удовлетворить его; он выглядел таким же хмурым и недовольным, как обычно. Красс относился к числу людей, которые никогда не могут успокоиться. Это внутреннее беспокойство вело его от триумфа к триумфу на финансовой и политической аренах таким широким шагом, за которым его менее одаренным коллегам, к их горькому негодованию, не удавалось угнаться.
Рядом с двумя старыми лисами Марк Целий выглядел поразительно молодо и свежо, почти по-мальчишески. Долгий сон или иное ободряющее сродство стерли следы вялой апатии, которые я видел на его лице в Таверне Распутства. Целий всегда был своего рода мимом, способным надевать и снимать маски согласно требованию момента, и для этого раза он взял себе роль невинного юнца с лучистым взглядом, блистающего незапятнанной чистотой. Его былая ловкость навлекла на него беду; в последние годы он отошел от своих наставников — Красса и Цицерона, может быть, даже предал их в погоне за своими интересами. Они могли бы по справедливости повернуться к нему спиной, но все раздоры, видимо, нашли свое примирение. Это были три лиса, сидевшие бок о бок.