— Нет, говорят, дело там было в… — внезапно Вифания нахмурилась и прикусила губу. «Опять она меня дразнит, — подумал я, — не спешит выкладывать то, что ей известно».
— Ну? — спросил я наконец.
— В политике или в чем-то в этом роде, — торопливо сказала она. — Сначала разногласие между Клодием и Целием, а потом размолвка между Целием и Клодией.
— Ты прямо говоришь стихами, как толпа на форуме: Клодий и Целий, Целий и Клодия. Достаточно лишь добавить несколько непристойных глаголов. Какого рода разногласие. По поводу чего?
Вифания пожала плечами.
— Ты же знаешь, я не интересуюсь политикой, — сказала она, внезапно увлеченная своим маникюром.
— Если только речь не идет о какой-нибудь интересной истории. Ну же, жена, тебе известно больше, чем ты говоришь. Или мне напомнить, что твоя обязанность — более того, твой долг перед законом — сообщать мужу обо всем, что ты знаешь? Приказываю говорить! — я говорил нарочито серьезным тоном, пытаясь свести дело к шутке, но Вифания не собиралась смеяться.
— Ну хорошо, — сказала она. — Мне кажется, тут замешано то, что вы называете египетским кризисом. Из-за этого и раздор между Клодием и Целием. Откуда мне знать, какие дела такие люди могут вести между собой? И кто станет удивляться, если эта перезрелая потаскуха Клодия вдруг потеряет всякое обаяние для такого привлекательного молодого человека, как Целий?
Я давно уже научился предсказывать перемены в настроении Вифании, как другие люди умеют предсказывать внезапные бури на море, но я никогда не знал, чем их объяснить. Что-то рассердило ее, но что? Я пытался припомнить сказанные нами фразы или обсуждавшиеся нами темы, которые могли бы задеть ее, но в комнате внезапно сделалось холодно, и память мою сковало оцепенение. Я решил переменить тему.
— Стоит ли волноваться из-за таких людей? — Я поднял почти пустую чашу и стал крутить ее в руке, расплескивая по стенкам остатки вина, задумчиво глядя в получившийся водоворот. — Я вот только что вспоминал о тех странных посетителях, что были у меня за день до моего отъезда.
Вифания глядела на меня с непонимающим видом.
— Ну, это же было всего месяц назад. Ты должна помнить — маленький галл и старый александрийский философ Дион. Он обратился ко мне за помощью, а я не мог ничего для него сделать, по крайней мере тогда. Он больше не приходил, пока меня не было?
Я ждал ответа, но, оторвав взгляд от чаши, увидел, что Вифания смотрит в пространство.
— По-моему, я задал очень простой вопрос, — спокойно повторил я. — Заходил ли к нам старый философ, пока меня не было дома?
— Нет, — сказала она.
— Странно. Я думал, он зайдет; он совсем обезумел от отчаяния. Я беспокоился о нем все время, что был в отъезде. Возможно, ему и не нужна была моя помощь в конце концов. Ты не слыхала о нем каких-нибудь новостей через свою обширную сеть информаторов и шпионов?
— Да, — сказала она.
— И что? Какие новости?
— Он умер, — сказала Вифания. — Убит, кажется, в том доме, где остановился. Это все, что мне известно.
Капли в моей чаше замедлили бег и остановились, просо в желудке превратилось в камень, а во рту я почувствовал привкус пепла.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Лишь несколько дней спустя после моего возвращения в Рим я выбрал время написать письмо Метону. В нем я пересказал все события, произошедшие за время моего отсутствия: победа Цицерона над Целием в процессе над Бестией, несмотря на обвинение против «виновного пальца» (прекрасный анекдот, которым Метон, без сомнения, поделится со своими товарищами), замешательство Помпея по пути на суд по делу Милона, непристойные вирши против Клодия и Клодии.
Поскольку я во всех подробностях изобразил посещение моего дома Тригонионом и Дионом, пока гостил у Метона в Иллирии, я чувствовал себя обязанным сообщить ему, что случилось с философом. Просто для того, чтобы он знал, говорил я себе, принимаясь за рассказ. Но по мере того как я писал, до меня стало доходить, что именно ради этой истории я вообще взялся за перо. Смерть Диона оставила во мне грызущее чувство вины, и процесс описания кровавых фактов, предназначенных для сведения Метона, как бы он ни был болезнен, доставлял облегчение моей совести, словно изложение событий на бумаге могло каким-то образом умерить их ужас.
В литературном искусстве до Метана мне далеко; моя проза никогда не заслужит одобрительной похвалы великого Цезаря. Тем не менее я приведу здесь отрывок послания, которое я написал Метону в тот последний день февраля: