(Мне внезапно вспомнилась старая загадка, которую Дион предлагал во времена моей молодости в Александрии: что лучше — пользоваться любовью при жизни и быть проклинаемым после смерти или быть проклинаемым при жизни и пользоваться любовью после смерти?)
Так что дебаты в сенате по поводу египетского кризиса продолжаются, раздуваемые возмущением по поводу недавней постыдной жестокости. Тем временем обвинение в этом убийстве было недавно выдвинуто против некоего Публия Асиция.
Должен сказать, я не удивился, услышав, что Асиция обвиняют в убийстве Диона. Дион сам подозревал, что этот молодой человек был причастен к попытке отравить его в доме Луция Лукцея, о чем он и рассказал мне во время своего посещения. В тот день, когда раб Диона, пробовавший его пищу, умер от яда, Асиций заходил к Лукцею. Само по себе это просто ничего не значащее совпадение. Но после того, как Дион покинул мой дом, и, возможно, вскоре после того, как он был заколот в своей постели, я случайно натолкнулся на улице на Асиция и нашего соседа М.Ц., и хотя то, что мне удалось услышать из их разговора, не содержало в себе ничего, прямо указывающего на преступление, теперь все эти обстоятельства кажутся мне, в ретроспективе, очень подозрительными.
Так что, когда я услышал об обвинении, предъявленном Асицию, я почувствовал большое облегчение, решив, что сейчас как раз самый подходящий момент, — если он действительно виновен, — чтобы вся безобразная правда вышла наружу, причем без всякого моего в этом участия (полагаю, ты порой чувствуешь то же самое на службе у Цезаря, когда какая-нибудь отвратительная по характеру задача разрешается без всяких усилий с твоей стороны, словно дружественный бог решил оказать тебе услугу).
Но боги переменчивы в своих милостях.
Кто, как ты думаешь, вызвался защищать Асиция? Да, именно лучший адвокат во всем Риме, наш старый друг Марк Цицерон.
Как только я услышал об этом, все мои надежды в миг развеялись. Много что может произойти на процессе, где Цицерон выступает в числе адвокатов, но истина там всплывает очень редко. Если справедливость и торжествует, то всегда наперекор цицероновским туманам и кривым отражениям, и обычно правдивость произносимых речей не имеет к ней никакого отношения.
Говорят, что ни Цицерона, ни Асиция не было в Риме, когда против Асиция было выдвинуто обвинение, — они оба находились на побережье, Цицерон — в Неаполе, Асиций — на другом берегу залива, в Байях, на своей семейной вилле. Для того чтобы обсудить дело, Асиций послал за Цицероном, который прибыл в Байи в роскошных носилках Асиция. Точнее, не в его собственных, но в носилках, подаренных ему — кем бы ты думал? — царем Птолемеем.
(Соучастие в преступлении уже можно считать доказанным! Ты скажешь, что человек, которого обвиняют в убийстве врага царя Птолемея, скорее станет скрывать свою связь с царем, вместо того чтобы щеголять ею, но, подобно большинству молодых людей своего поколения, Асиций не может удержаться, чтобы не выставить себя напоказ.)
Носилки были огромных размеров, рассчитанные на восьмерых носильщиков, причудливо разукрашенные (египетские носилки заставляют бледнеть даже самые элегантные римские средства передвижения), и сопровождались по меньшей мере сотней вооруженных телохранителей, также переданных Асицию царем Птолемеем (если царь подарил Асицию телохранителей для обеспечения его личной безопасности, как тут не подумать, что и Цицерона для его защиты в суде нанял тот же царь?). Можешь вообразить себе такое: Цицерон и Асиций обсуждают предстоящее судебное разбирательство по обвинению в убийстве, следуя вдоль берега в носилках и утопая в египетской роскоши, сопровождаемые сотней меченосцев?
Я так и не попал на сам процесс; возобновление кашля, которым я заболел в Иллирии, удержало меня дома, вдали от форума. Вифания ходила слушать, но можешь вообразить, о чем она рассказывала, когда вернулась, — я узнал, что Асиций очень миловиден, хотя немного изнурен и бледен (Вифания слышала, что он пьет слишком много вина); что друга Асиция, нашего красивого соседа М.Ц. нигде не было видно; что Цицерон как всегда говорил длинно и утомительно.