Ах да, и Асиций был оправдан как непричастный к убийству Диона.
Я жалею, что не был на суде, потому что хотел бы услышать сам, какими доказательствами оперировали стороны. Но я не жалею, что не присутствовал при том, как Цицерон своими трюками нечестного фокусника отвлекал, сбивал с толку и в конце концов переубедил судей. Не хватало мне только осложнений.
Так или иначе, но дело это пришло к завершению. Бедный Дион остался неотомщенным, но дело его еще может одержать верх…»
Я оторвал перо от пергамента, отвлеченный стуком в дверь. Повернувшись в кресле, я увидел Белбона, стоявшего на пороге.
— Письмоносец вернулся, хозяин. Он говорит, что должен получить твое письмо, если ты хочешь, чтобы он забрал его с собой.
Я недовольно поморщился.
— Проводи его в дом. Ни к чему заставлять его ждать в передней, — я снова вернулся к письму:
«Я должен заканчивать немедленно. Письмоносец Цезаря вернулся.
Я глупо потратил отпущенный мне час на пересказ слухов, циркулирующих по форуму, и ничего не успел написать о наших семейных делах. Так вот, у нас все в порядке. Вифания чувствует себя хорошо, а Диана с каждым днем становится все больше похожа на свою мать (даже более красива и более загадочна). Экон продолжает преуспевать, хотя я часто жалею, что не обучил его менее опасному ремеслу, чем то, которым занимается его отец; Менения оказалась женщиной всепобеждающего терпения, особенно когда дело доходит до воспитания необузданных близнецов. Только представь, что значит иметь в доме сразу двух четырехлетних детей, которые ссорятся, и режут себе пальцы, и простужаются…
Я должен заканчивать. Письмоносец вошел в комнату и стоит передо мной, поглядывая через плечо на статую Минервы в залитом солнце атриуме, притоптывая ногой от нетерпения.
Береги себя, Метон!»
Я посыпал пергамент мелким песком, затем вытянул губы и осторожно сдул песок на пол. Свернув пергамент, я убрал его в кожаный чехол и запечатал цилиндр восковой печатью. С неохотой передавая его письмоносцу и думая обо всем, что осталось несказанным, я присмотрелся к моему посетителю. Он был облачен во все солдатские регалии — кожаные ремни, звякающая сталь и кроваво-красная шерсть. Подбородок его выдавал решительность характера, а выражение лица было суровым.
— Сколько тебе лет, солдат?
— Двадцать два.
Он был одногодкой Метона; неудивительно, что он казался мне ребенком, играющим в солдата. Я изучал его лицо, надеясь заметить на нем следы ужасов, с которыми он должен был успеть столкнуться за свою короткую жизнь, но видел лишь мягкую невинность юности, обрамленную солдатским шлемом.
Внезапно суровое выражение его лица смягчилось. Он выглядел недоумевающим. Я понял, что он смотрит на кого-то, стоящего в дверях за моей спиной.
Повернувшись, я услышал, как шумит Белбон:
— Хозяин, еще один посетитель… Я говорил, чтобы он подождал в передней, но он все равно пришел за мной…
Сначала я не заметил посетителя, скрытого от наших взглядов массивным корпусом Белбона. Затем он проскользнул вперед, и оказалось, что недостаток роста и внушительной внешности он с лихвой восполняет ярко расцвеченным роскошным одеянием. Он был завернут с ног до головы в одежды трепещуще-красных и желтых цветов. Серебряные браслеты звякали у него на запястьях, серебряный нагрудник на стеклянных бусах свисал с его шеи, а уши и пальцы были унизаны серебряными кольцами. Щеки его были покрыты белилами. На голове он нес разноцветный тюрбан, из-под которого волнистыми прядями свисали белокурые волосы. В последнюю нашу встречу он был одет в тогу, а не в наряд священнослужителя богини Кибелы.
— Тригонион, — сказал я.
Он улыбнулся.
— Так ты меня не забыл?
— Нет. Все в порядке, — сказал я Белбону, который продолжал неуверенно возвышаться в дверях, готовый занять позицию между галлом и мною. Белбон легко мог бы вскинуть маленького жреца над головой и, возможно, даже разорвать его на две половины, но он держался в стороне, не решаясь протянуть руку к священному евнуху. Тригонион проследовал прямо в мой кабинет, не задержавшись ни на минуту, пока человек, втрое превышавший его размерами, пытался остановить его криками.
Белбон бросил на галла сердитый взгляд и удалился. Я услышал за своей спиной покашливание и, обернувшись, увидел, что солдат засовывает мое письмо в свою кожаную сумку.