— Это было возможно?
— Совершенно невозможно. Луций обвинил их в краже из домашней кассы.
— Они могли это сделать?
— Ты полагаешь, я похожа на женщину, которую могут обкрадывать собственные рабы? — Она одарила меня взглядом, рассчитанным на то, чтобы испепелить на месте любого раба. — Но такого объяснения решил придерживаться Луций, и ничто не могло переубедить его. Он забрал у них серебро, отослал их на скорую смерть в рудники, и с этим было покончено.
— А откуда, как ты думаешь, они взяли это серебро?
— Не будь наивен, — сказала она. — Кто-то подкупил их, чтобы они отравили Диона, разумеется. Возможно, они получили лишь часть платы, поскольку не довели дело до конца. Если бы полной хозяйкой этого дома была я, то пытала бы их до тех пор, пока вся правда не вышла бы наружу. Но рабы принадлежат Луцию.
— Эти рабы знают правду.
— Эти рабы знают кое-что. Но теперь они далеко от Рима.
— И их нельзя вынудить подтвердить что-нибудь без согласия на это их хозяина.
— Которого Луций никогда не даст.
— Кто же дал им серебро? — пробормотал я. — Кому удалось это сделать?
— Полагаю, ты должен установить это, — коротко сказала она и вернулась к маленькому столику, поставив на место глиняную фигурку Аттиса. Я подошел к ней и уставился на маленькие статуэтки.
— Почему их так много и они все одинаковые? — спросил я.
— Потому, что скоро праздник Великой Матери, разумеется. Это изображения Аттиса, ее супруга. Для подарков.
— Никогда не слышал о таком обычае.
— Мы обмениваемся ими только между собой.
— «Мы»?
— К вам это не имеет никакого отношения.
Я протянул руку, чтобы взять одну фигурку, но она неожиданно сильно схватила меня за запястье.
— Я сказала, к вам это не имеет никакого отношения. — Она отпустила меня и хлопнула в ладоши. В комнату вбежала девушка. — А теперь пора. Рабыня проводит тебя до выхода.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Ближайший путь к дому Тита Копония, где умер Дион, вел меня обратно той же дорогой, которой я пришел к Лукцею. Вновь проходя мимо бывшего жилища Марка Целия, я заметил, что надпись «Продается» красуется на прежнем месте, а непристойная картинка внизу замазана краской. Подручных Клодия можно было обвинять в чем угодно, но не в отсутствии расторопности.
Тит Копоний принял меня сразу, и вскоре я сидел в его кабинете с чашей подогретого вина в руках. Если кабинет Луция Лукцея был посвящен седой старине, связанной с завоеванием Карфагена, то кабинет Тита Копония являл собой непреходящий триумф греческой культуры. Раскрашенные черным по красному фону чаши для питья, слишком древние и дорогие для употребления, были выставлены на полках. Небольшие статуэтки великих героев и бюсты великих мыслителей стояли на пьедесталах вдоль стен. Шкаф с отделениями для свитков был полон цилиндрических кожаных футляров, а на маленьких цветных табличках, свисавших с каждого цилиндра, я заметил имена греческих драматургов и историков. Сама комната была обставлена в безупречном стиле — греческие кресла с высокими спинками, греческой работы ковер с геометрическим узором на полу, все в гармоничном сочетании, пропорционально отведенному для каждой вещи пространству.
Копоний был высоким человеком с длинным прямоугольным лицом и благородным носом; даже сидя он производил величественное впечатление. Волосы у него были короткие и очень курчавые, черные, но уже седые на висках. Одежда и манеры его были столь же элегантны, как и комната, в которой мы сидели.
— Полагаю, ты пришел ко мне спросить насчет Диона… — начал он.
— Что заставляет тебя так думать?
— Брось, Гордиан. Твоя репутация известна. Я также знаю, что сын Бестии выдвинул обвинение против Марка Целия в том, что тот пытался отравить Диона, помимо всего прочего. Не нужно быть философом, чтобы догадаться, что привело тебя в дом, где умер Дион. Единственное, чего я не знаю, так это кто послал тебя — сын Бестии, чтобы собрать обвинения, или Целий, для собственной защиты.