— Не исключено, — сказал я, — хоть это и не просто.
— Тогда я могла бы вынудить их признаться. Суд потребует, разумеется, чтобы их показания были исторгнуты под пыткой, так что их придется выпустить из рук…
— Ты позвала меня, чтобы обсуждать стратегические вопросы? Тригонион сказал, вот-вот должно произойти что-то ужасное. Что-то насчет яда… — Я на секунду раздвинул ближайшие занавеси, чтобы бросить взгляд на рынок. Торговцы продавали ощипанных цыплят и пучки ранней спаржи.
Клодия приложила палец к губам.
— Мы уже почти прибыли.
Несколько минут спустя носилки остановились. Я решил, что мы попали в очередной затор, но почувствовал, как носилки опускаются, и тут же Хризида вскочила, чтобы откинуть внешние драпировки. Она достала откуда-то накидку с капюшоном, которой обвернула Клодию, прежде чем ее хозяйка вышла наружу. Я остался на месте, не уверенный, должен ли я следовать за ней. Похоже, мы находились у юго-западного подножия Капитолийского холма, неподалеку от овощных рядов, почти в самом центре города. Какого рода уединение можно найти в таком месте?
Хризида уселась на свое место среди подушек. Она улыбнулась и вскинула бровь.
— Ну же, чего ты ждешь? Не бойся. Ты будешь не первым мужчиной, который пройдет с ней в эти ворота.
Я вышел из носилок. Укрытая накидкой Клодия ждала снаружи и при моем появлении повернулась и быстро пошла по направлению к высокой кирпичной стене, которая, видимо, огораживала участок земли, прижатый к скалистому основанию Капитолия. В стене была деревянная дверь, которую она отперла собственным ключом. Заскрипели петли, когда дверь отворилась. Я шагнул за ней внутрь, и она заперла замок за моей спиной.
Повсюду вокруг нас стояли саркофаги из почерневшего от непогоды мрамора, украшенные дощечками и надписями, отделанными резьбой табличками и статуями. Кипарисовые и тисовые деревья высились позади этого мраморного изобилия. Кирпичная стена отделяла нас от переполненного народом города. Прямо перед нами возвышалось голое основание Капитолийского холма, а над ним — голубое небо.
— Во всем городе нет более уединенного места, — сказала Клодия.
— Где мы находимся?
— Это древний участок захоронения Клавдиев. Он был дарован нам еще во времена Ромула, когда наши предки прибыли в Рим из сабинских земель. Мы были записаны в число патрициев и получили в дар эту землю, непосредственно сразу за старыми городскими границами, чтобы она стала кладбищем нашего рода. Прошедшие века наполнили ее саркофагами и усыпальницами. Когда мы с Клодием были детьми, мы, бывало, играли здесь, воображая, будто вокруг нас маленький город. Мы прятались друг от друга в саркофагах и ходили по дорожкам, изображая торжественные процессии. Саркофаги были большими дворцами, храмами и крепостями, а дорожки — широкими проспектами и тайными тропинками. Я всегда пугала его, притворяясь, что собираюсь вызвать лемуров наших предков. — Клодия засмеялась. — Пять лет — огромная разница между детьми. — Она сняла с себя накидку и беззаботно бросила ее на каменную скамью.
Склонявшееся к западу солнце, отраженное от каменной поверхности Капитолия, окружало все вокруг неярким оранжевым свечением, включая Клодию и ее мерцающую столу. Стараясь не глядеть в ее сторону, я стал изучать стену ближайшей ко мне могилы, на табличке которой сохранилась резьба, изображавшая изъеденные непогодой лица мужа и жены, давным-давно умерших.
— Потом, когда я подросла, мне хотелось побыть одной и я приходила сюда, — сказала Клодия. Она прошлась среди монументов, проводя руками по растрескавшемуся камню. — Это были тяжелые годы, когда отец постоянно отсутствовал — то ли высланный своими врагами в изгнание, то ли сражаясь в легионах Суллы. Я не ладила со своей мачехой. Теперь, когда я вспоминаю ее, то понимаю, что она изводилась от беспокойства за нас, но тогда я едва могла находиться с ней под одной крышей, поэтому и убегала. У тебя есть дети, Гордиан?
— Два сына и дочь.
— А у меня одна дочь. Квинт всегда хотел иметь сыновей, — в голосе ее послышалась горечь. — Сколько лет твоей дочери?
— Тринадцать. В августе ей исполнится четырнадцать.
— Моей Метелле как раз столько же! Начинается самый трудный возраст, когда большинство родителей с радостью сбывают дочь на руки мужу, чтобы не заниматься ею самим.