— Я? Меня не приглашали. Странно, не правда ли, учитывая, что я ее новый любовник и все такое.
— Не поддразнивай меня, сыщик. С меня хватит насмешек для одного дня. Когда солнце начало садиться, она решила покинуть сад как раз в тот момент, когда я собрался сказать ей то, что должен был сказать. Ей нужно забрать Метеллу, объявила она, а вечером она ожидает брата. «Пойдем со мной, если хочешь», — сказала она, будто у меня хватит смелости находиться сразу с ними обоими. Я сказал, что сам вернусь в город.
— По в конце концов ты снова оказался возле ее дверей.
— Словно мотылек, летящий на пламя, только вот пламя это скорее замораживает, чем обжигает.
Неожиданно появился раб с вином и по знаку Катулла наполнил наши чаши. Я попробовал его и чуть не выплюнул, но Катулл выпил, не колеблясь.
— Так что именно произошло сегодня в Сенийских банях? — спросил он. — Когда я сказал сегодня в саду, что был там, Лесбия вдруг вся превратилась в слух, настойчиво выпытывая у меня детали странной охоты, свидетелем которой я стал. Она знала, в чем там дело, верно? Но она так же держала рот на замке, как и ты.
Неудивительно, что Клодия не стала будить меня, когда пришла домой, подумал я. От Катулла и от Варнавы она знала достаточно. Или она так страстно хотела остаться наедине с братом, чтобы беспокоиться из-за доклада какого-то наемника?
— Тебе известно об обвинениях, предъявленных Марку Целию? — спросил я.
— Это единственное, о чем я слышу с тех пор, как вернулся в Рим. Говорят, на этот раз он завяз крепко.
— Твоя Лесбия и Лесбий приложили руку к этому обвинению. Неофициально, конечно, но они весьма желают собрать против Целия улики, доказывающие его участие в покушении на убийство.
— Это я слышал. Для этого она тебя и наняла?
— Да.
— Так вот, значит, как получилось между ней и Целием. Я любил их обоих. Блестящая Венера римского общества, дерзкий Адонис. Что удивительного в том, что эти двое решили полюбить друг друга и выкинули неотесанного веронского деревенщину из своей постели? Они вдвоем без меня — этого я не мог вынести, — речь его начала заплетаться от вина. — Лучше бы ее муж не умер. Старый добрый Квинт Метелл Целер, тяжеловесный рогоносец. Тогда она была верной мне! Но после того, как Целер умер, она превратилась в женщину, которая живет сама по себе и принадлежит, кому хочет. Но даже это было лучше, чем если бы она завела себе фаворита и выгнала меня вовсе. Но вот она выбрала Целия, и я стал еще одним из множества ее бывших любовников. В этой таверне полно подобных бедняг. Я могу указать тебе дюжину мужчин, которые имели ее. Я думал, год, проведенный вдали от Рима, излечит мою боль. Но рана все еще кровоточит, а я все мечтаю о ноже, который ее нанес.
— Она больше не любит Целия, — сказал я. — Он бросил ее, насколько я могу судить. Она очень переживает. Знай, что она решила добиться его краха и целиком поглощена своей задачей, если это может принести тебе какое-то облегчение.
— Облегчение? Знать, что другой человек проник ей в душу, что он стал ей небезразличен настолько, что она чувствует боль, когда он бросает ее, и что боль эта так сильна, что она хочет уничтожить этого человека? Со мной она рассчиталась одним движением руки — больше никаких объедков никчемному псу! Целий оставил ее, и она сходит с ума. В чем же тут облегчение?
— Желание уничтожить тут взаимное, по крайней мере если верить Лесбии. Происшествие в банях связано именно с этим. Друг Целия Лициний явился туда, чтобы передать яд кое-кому из ее рабов, потому что Целий думал, что может подкупом заставить их отравить свою хозяйку.
— Убить Клодию? — Катулл был настолько напуган либо настолько пьян, что позабыл выдуманный им псевдоним. — Нет, Целий никогда бы не сделал этого. Я не верю.
— Она заявляет, что он сперва опробовал яд на своем рабе и глядел, как тот умирает у него на глазах.
— Я не верю этому. Целий может убить раба, не испытывая ни капли вины. Но я не верю, чтобы он мог обратить яд против нее.
— Даже от отчаяния? Обвинения против него серьезны. Жизнь его будет загублена, если его признают виновным. Униженный, забытый, изгнанный из Рима.
— Изгнанный из Рима — я знаю, что такое одиночество. — Катулл уставился в свою чашу.
— Разве ты не поверишь, что он способен уничтожить Лесбию, чтобы спасти себя?
— Уничтожить Лесбию? Нет, только не ее. Никогда.
— Может быть, он никогда не любил ее так, как ты.
— Никто из них никогда не любил ее так, как я. — Катулл опять уставился в толпу рассеянным взглядом. — О Аид, — прошептал он. — Смотри, кто пришел.