Катулл поднялся, не совсем твердо держась на ногах.
— Ты ищешь, где бы присесть, Целий? Вот, бери мое место. Таверна Распутства стала слишком распутной даже для меня. Ты идешь, Гратидиан?
— Гордиан, — пробормотал я про себя, поднимаясь на ноги. Асиций и Лициний протолкались мимо меня и уселись за стол. Когда я стал обходить Целия, он схватил меня за руку и приложил губы к моему уху.
— Знаешь, ты ошибаешься. Я не убивал Диона, клянусь.
— Это только одно из предъявленных тебе обвинений, Марк Целий.
Он до боли сдавил мою руку и сказал, не повышая голоса:
— Но ты ведь занят только Дионом, не правда ли? Ты хочешь успокоить его дух, потому что знавал его раньше в Александрии. — Его красивое лицо больше не было бесстрастным. Безрассудный, отчаявшийся человек, сказал о нем Клодий. Я заглянул в его глаза и увидел в них страх.
— Откуда тебе это известно, Марк Целий? Откуда ты знаешь про меня и про Диона, а также о том, что меня наняла Клодия?
— Какая разница? Важно то, что ты ошибаешься. Это был не я. Я не убивал старика-египтянина. Клянусь тебе тенями своих предков!
— А твой друг Асиций?
— Он также не убивал Диона.
— Тогда кто?
— Этого я не знаю. Но не я.
— А в ночь убийства — где ты был вместе с Асицием, когда я увидел вас? Что вы двое тогда затеяли? Скажи мне и поклянись своими предками.
— Это больше, чем я могу тебе сказать.
— Но того, что ты сказал, недостаточно.
Целий сдавил мою руку.
— Гордиан…
— Гратидиан! — позвал Катулл, хватая меня за другую руку. Целий отпустил меня, и я позволил увлечь себя к выходу, пока голова моя гудела от дымной вони масляных светильников и дешевого вина.
Позади себя я услышал чей-то взволнованный голос:
— О Венера! Я ставлю все и вверяюсь богине любви! — затем стук костей и тот же голос, ликующий посреди стонов проигравших: — Венера! Мне выпала Венера! Я выиграл все!
* * *
Оказавшись на улице, я вдохнул свежего воздуха и посмотрел на чистое небо, усыпанное звездами.
— К чему такая спешка, чтобы вытащить меня из этого места?
— Не мог же я позволить тебе рассказать им все, что говорил тебе… о ней.
— Я бы не стал этого делать. И пожалуйста, прекрати называть меня Гратидианом. Меня зовут…
— Я знаю, как ты называешь себя. Но для меня ты всегда теперь будешь носить другое имя — то, что я дал тебе. Как она носит другое имя. Если вдруг я напишу о тебе стихотворение.
— Не могу представить, какого рода стихотворение это может быть.
— Нет?
«Гратидиан ли умен? Ну еще бы! Он Лесбии нравится больше,
Горький Катулл, чем ты с твоим домом и родом твоим…»
— Прекрати, Катулл. Ты слишком пьян и не знаешь, что несешь.
— Невозможно быть слишком пьяным, чтобы сочинить стихотворение.
— Значит, ты слишком пьян, чтобы в твоем стихотворении был смысл. Думаю, мне пора домой. — Я посмотрел на аллею. За пределами тусклого светового пятна, отбрасываемого фаллической лампой над дверью, стояла кромешная тьма.
— Я провожу тебя, — предложил Катулл.
Пьяный поэт вместо телохранителя! Что может случиться, если Целий со своими друзьями решат догнать нас?
— Тогда быстрее. Ты знаешь другую дорогу отсюда? На которой никто не догадается нас искать?
— Я знаю каждую тропинку, которая ведет к Таверне Распутства. Иди за мной.
Он повел меня каким-то замысловатым маршрутом, протискиваясь между складскими зданиями, поставленными так тесно, что мне приходилось поворачиваться боком, чтобы пройти, выбирая дорогу вокруг мусорных куч, в которых возились и пищали крысы, и наконец мы выбрались на тропинку, которая взбиралась по западному склону Палатинского холма. Выбранный им путь казался хорошим, чтобы избежать встречи с убийцами, но слишком опасным для человека, который выпил столько, сколько Катулл. Я каждый момент ожидал, что он упадет и сломает себе шею, увлекая меня за собой, но он решительно атаковал подъем, лишь изредка скользя в особо крутых местах. Дорога, казалось, протрезвила его. Легкие у него действительно были сильные. Пока я с трудом ловил ртом воздух, он сохранил дыхание настолько, что мог болтать все, что приходило ему в голову.
— Если бы мы только могли стать евнухами! — провозгласил он. — Насколько мы стали бы счастливее!
— Полагаю, мы запросто могли бы стать евнухами, если бы захотели.
— Ха! Это труднее, чем ты думаешь. Я знаю, я видел это собственными глазами. Находясь в Вифинии, я совершил путешествие к развалинам старой Трои, чтобы найти могилу своего брата. Так далеко от дома! На обратном пути какой-то незнакомец спросил, не хочу ли я посмотреть на обряд посвящения в галлы. Он хотел за это денег, разумеется. Привел меня в храм на склоне горы Ида. Жрецы тоже хотели денег. Я чувствовал себя разиней-туристом, опускающим монеты во все жадно подставленные руки, этаким очередным Крассом, римлянином в поисках острых ощущений, который хочет узнать вкус «настоящего» Востока. Они привели меня в комнату, где было так дымно от благовоний, что я едва мог видеть, что происходит, и стоял такой шум от флейт и тамбуринов, что я боялся оглохнуть. Ритуал в полном разгаре. Галлы пели и кружились в диком танце, словно пальцы богини, ткущей время. Юный посвящающийся довел себя до невменяемого состояния — обнаженный, покрытый потом, извивающийся под музыку. Кто-то сунул ему в руку надломленный глиняный черепок. «Самосская глина, — шепнул мне на ухо мой гид, — единственная, не оставляющая гнойных ран». Пока я глядел, этот малый превратил себя в галла прямо у меня на глазах. Все сделал сам — никто не помогал ему. На это стоит посмотреть своими глазами. Потом, когда кровь залила ему ноги и он уже не мог стоять, остальные окружили его, вращаясь, с песнями и визгами. Мой гид хихикал, и тыкал меня в ребра, и делал вид, будто прикрывает свой пах. Я убежал оттуда в панике.