Катулл ненадолго замолчал. Мы достигли верхнего края тропинки и оказались среди лабиринта темных, молчаливых улиц.
— Только представь себе, какая свобода, — шепнул Катулл. — Все плотские страсти остаются позади.
— Галлы подвержены страстям, — сказал я. — Они едят как обычные люди.
— Да, но человек насыщается и забывает про еду. Страсть, о которой я говорю, питается сама собой. Чем больше ее кормишь, тем голоднее она становится.
— Римлянин владеет своими страстями, а не наоборот.
— Значит, мы больше не римляне. Покажи мне человека в Риме, который был бы выше своих страстей.
Я размышлял над этим, пока мы пробирались по кривым, утонувшим в глубокой тени улицам.
— Но даже кастрат не может быть уверен, что его страсти пришел конец, — подвел итог Катулл. — Взять того же Тригониона.
— А что с ним?
— Разве ты не знаешь, почему его прозвали именно так? О знаменитой эпитафии Филодема?
— Мне должно быть известно это имя?
— Варвар! Филодем Гадарский. Вероятно, величайший из живущих ныне поэтов, пишущих стихи на греческом языке.
— А, тот Филодем. Эпитафия, ты говоришь?
— Написанная много-много лет назад об одном мертвом галле по имени Тригонион. Ты понимаешь по-гречески?
— Я переведу.
— Очень хорошо:
«Здесь лежит нежное создание с женоподобными членами,
Тригонион, князь потерявших мужские приметы кастратов,
Милый очам и сердцу Великой Матери, Кибелы,
Он один из всех галлов женщиной был искушаем.
Земля святая, дай на его каменистое ложе подушку
Из набухших бутонов белых фиалок».
С этим старым стихотворением связано то, как наш Тригонион получил свое имя. Не помню, как звали его раньше, как-нибудь по-фригийски и неудобопроизносимо. Один раз, поддразнивая его насчет Лесбии, я назвал его нашим маленьким Тригонионом, по имени галла, который влюбился в женщину. Имя это так же прилипло к Тригониону, как сам он липнет к Лесбии. Я вспоминаю о нем всякий раз, когда мне приходит в голову кастрировать себя. Это может не привести ни к чему хорошему, понимаешь. Бесполезный жест. Иногда страсти бывают сильнее плоти. Любовь может преодолеть смерть, а в редких случаях мужская слабость к красоте может пережить его тестикулы.
— Так Тригонион — поклонник Лесбии?
— Он страдает так же, как страдаю я, с одним большим различием.
— Каким?
— Тригонион страдает безнадежно.
— А ты?
— Пока мужчина хранит при себе свои шары, у него есть надежда! — Катулл рассмеялся своим особенным, лающим смехом. — Даже у рабов есть надежда, пока они сохраняют свое мужское достоинство. Но галл, влюбленный в красивую женщину…
— Настолько влюбленный, что готов для нее на все?
— Абсолютно на все, без сомнений.
— Настолько влюбленный, что может ослепнуть от ревности?
— Он сходит от нее с ума!
— Он может быть опасен. Непредсказуем…
— Не настолько опасен, как Лесбия, — на Катулла вдруг напало ветреное настроение, он принялся отбегать от меня вперед и кругами возвращаться назад, подпрыгивая, чтобы качнуть светильники, свешивающиеся из окон верхних этажей вдоль улицы. — Чертова сука! Палатинская Медея!