Мы с Хоффманом должны были спать в одном трехметровом блиндаже. Я быстро разбросал по местам немногие вещи, которые носил каждый пехотинец. Я собирался найти тихий момент и прочесть почту, которую я забрал перед отбытием из обоза, но лейтенант Хоффман вошел в комнату и попросил меня пойти к командиру. Последний уже ждал меня, и, после того как я доложил о прибытии, он посмотрел на меня и сказал: «Мой представитель, оберстлейтенант Мюллер, наградил вас Значком за ранение в золоте за вашу седьмую рану и травмы, нанесенные вражеским огнем. Он хотел бы лично вручить эту награду. В полку не было золотых значков за ранение, пришлось запрашивать в дивизии. Вчера мы его получили, так что теперь я могу приколоть его вам на мундир. Желаю вам, Холль, солдатской удачи и в дальнейшем — и всего самого лучшего».
Я искренне ответил на рукопожатие. Я был убежден, что моя судьба лежит в руках высшего существа, без которого мы все ничто. Не было смысла воображать, что можно избежать ответственности за то и это. Когда Господь назначает последний твой миг, бесполезно умолять или молиться, так что нужно быть готовым. Присяга, которую я принес фюреру, народу и Фатерлянду, всегда останется священной, особенно с тех пор, как я добровольно принес ее в 18 лет.
В тот вечер я ответил на письмо из дома. Ночью снова слышался звук моторов «швейных машинок».
Штаб XIV танкового корпуса: 17.45 28 октября 1942 г.
Штурмовые группы 276-го гренадерского полка еще имеют связь с северным крылом штурмовых полков, обезопасили северный фланг и очистили изрытую снарядами территорию вдоль железной дороги в районе северо-западного угла квадрата 54...
29 октября 1942 г.
29 октября обещало быть ясным днем. Солнце появилось на востоке, и, несмотря на то что ночи были уже холодные, можно было — насколько возможно — согреться в его лучах. Я часто обращался мыслями к своей роте.
На прогулке у блиндажа я увидел лежащие там и сям небольшие мины. Они были круглыми, примерно
_IL
~1Г
десять сантиметров в диаметре, и из них выступали проволочные стержни. Задень эти стрежни — и мина взорвется. Я доложил об увиденном командиру, который распорядился искать эти опасные сюрпризы.
Когда я с должной осторожностью осматривал эти штуки, обер-ефрейтор из штаба полка спросил меня:
— Герр лейтенант, что это?
— Это небольшие мины, которые Иван сбросил прошлой ночью со «швейной машинки» (не понятно, что это было. В СССР не производилось ничего подобного, устанавливать мины с самолета придумали как раз немцы — бомбы SD-2 можно было установить на подрыв в воздухе, при падении или когда на нее наступит солдат противника. Да и взрыватель с проволочными усиками скорее похож на немецкий Z-35, от мины-лягушки. — Прим. пер.).
— Они опасны? С виду ничего страшного.
— Еще как опасны! Обходи их подальше! Все, что мы не знаем и что исходит от Ивана, — опасно.
— Ну, вряд ли они столь опасны.
— Предупреждаю: держи лапы подальше от них.
Он ушел, но явно не был убежден моим предупреждением.
В полдень пришел и доложил полковнику об отбытии в «особый отпуск» первый кавалер Рыцарского креста в полку, капитан третьего батальона гауптман Артур Риттнер. Риттнер особо отличился в боях за Южный Сталинград. Мы были рады за него. Гауптман Риттнер был «двенадцатником» (солдатом, подписавшим 12-летний контракт) и прошел подготовку в рейхсвере.
Часть моих учителей тоже прошли подготовку в рейхсвере — например, мой первый командир роты.
Без рейхсверовских кадровых солдат наши вожди не смогли бы создать вермахт за такое короткое время.
Когда гауптман Риттнер убыл в отпуск, он забрал с собой письма на родину, которые он отошлет из Бреслау. Мы решили, что это ускорит письмам дорогу до адресатов. Были и другие счастливые новости. Мой старый заслуженный командир, майор доктор Циммерман, получил Германский крест в золоте. Он все еще был в отпуску по болезни.