Заложив руки за спину, он неспешно прохаживался вдоль полотен.
Ирис невольно приблизилась.
Закон Пророка не разрешал изображать людей. Потому-то ей редко удавалось видеть настоящие портреты, разве что на полотнах иноземных художников, в посольских домах Галаты. Или на гравюрах, в книгах из библиотеки эфенди… Кто же смог в своё время запечатлеть этих людей, да так живо, ярко? Из уроков истории она знала, что от основателя династии, великого Эртогрула, их отделяет не менее трёхсот лет; значит, и тогда водились на земле талантливые рисовальщики, сумевшие передать и печать жестокости на суровом лице, и величественность, и усталость в чёрных глазах
Султан меж тем вышагивал дальше и называл имена:
— Мехмед Первый, правил до самой смерти…
— Мурад Второй отрёкся от престола в пользу своего сына…
— Мехмед Второй, оказался слаб, как правитель, свержен янычарами, передал власть отцу, тому самому Мураду Второму. Тот правил ещё пять лет. После его кончины выживший и поумневший сын вновь оказался на троне. Это он взял Константинополь и сделал его новой столицей…
— Селим Первый. При нём Османия раздвинула границы вдвое, сам же Селим получил прозвище «грозный», за то, что безжалостен был не только к завоёванным народам, но и к собственному. Одна резня шиитов чего стоит…
— Баязед Второй, Нерешительный…
Ирис вглядывалась в знакомое и незнакомое лицо — и не слышала Хромца. Она даже не подозревала, что тот давно уже молчит, впившись в неё взглядом…
Разве отец был седой? И почему он такой старый? Хоть она и видела его нечасто, но в её памяти он оставался молодым, чернобородым, с тоненькой ниточкой красивых усов, без морщин вокруг глаз. И… не такой тучный.
— Но это же не он… — прошептала она. И опомнилась.
— Здесь твой отец таков, каким стал незадолго до смерти, — холодно ответил Хромец. — Во время бунта его сильно изувечила собственная охрана. Но он отважно сражался — и выжил, хоть и лишился возможности ходить. Не достойно мужчины — добивать убогих, а потому — я дал ему возможность прожить остаток дней в изгнании. Ирис, дочь Баязеда, скажи мне правду, не лги: ты собираешься мстить за своего отца?
Она перевела затуманенный взгляд на Чингизида. О чём он?
Ах, да…
Вновь глянула на портрет. На Хромца. Покачала головой.
— Нет, Повелитель. Не вижу в том смысла.
— Почему? — спросил тот с каким-то болезненным любопытством.
— Потому что…
Она на мгновение прикрыла глаза. Словно погасли две чудесных изумрудных звезды… но вот снова вспыхнули.
— Потому, что мой эфенди никогда не назвал бы своим другом человека, достойного ненависти и мщения. Он любил и уважал вас. А я… любить не могу, но уважаю и признаю, как Государя. Теперь вы меня казните?
Смуглое лицо Тамерлана не дрогнуло ни единым мускулом.
— Нет, Рыжекудрая Ирис. Я обещал своему другу, что отпущу тебя во Франкию — и отпускаю. Во имя его. Но помни: даже за морем, в какой бы стране не оказалась — ты остаёшься угрозой для меня и моих детей, тех, что есть, и тех, что будут. До тех пор, пока…
— Пока? — эхом откликнулся девичий голос.
— Пока ты не примешь другую веру. Выйдешь ли замуж за христианина или иудея, за ищущего дзен или поклоняющегося многоруким богам — и, по закону Империи, потеряешь право на престол Османов, вернее, не ты сама, а твои возможные дети.
— И тогда я стану для вас безопасной?
Она сморгнула. Туман в глазах не желал рассеиваться.
— Тогда ты станешь безопасной для Османской короны. Навсегда. Но ты не можешь всю жизнь оставаться вдовой. Замужество, принятие новой веры и ребёнок, рождённый в твоей новой вере — вот твоё спасение. Даю тебе два года. Этого достаточно, чтобы красивой, молодой и богатой вдове найти подходящего избранника. Я напишу королю Генриху, он поможет с выбором. Если через два года ты не будешь хотя бы в тягости — я пошлю Али-Мустафу за твоей головой, и он привезёт мне её, будь уверена.
— Два года, — прошептала Ирис.
— Да, рыжая дева. Ведь всё ещё дева, не так ли?
— А если… — Она вдруг дерзко взглянула прямо в лицо султану. — Если я найду другой способ?
Он неожиданно рассмеялся.