— Вырвал из сердца эту ехидну? Ах, не томите, господин де Келюс, подробности, подробности!
— Дамы, дамы! — Молодой человек шутливо раскланялся. — Не так уж много мне известно. Вот уж не знаю, свободно ли, наконец, его сердце, но рука — теперь уж точно занята. Пока не могу сказать, кому она протянута, ибо Его Величество изволил приказать своему подданному жениться, но вот на ком… Однако молва упорно связывает его имя с именем некоей почтенной вдовы, прибывшей к нам недавно с Востока…
— Тс-с-с…
Прелестницы дружно зашипели.
— Потише, господин Келюс!
— Она идёт!
— Она — это, разумеется, наша несравненная Лулу… О, простите, Анжелика де Камю, — пробормотал достаточно громко тот, кого называли графом де Келюсом и… вытаращил глаза до неприличия широко.
Справедливости ради следует отметить, что изумился не только он.
Явление в Большом Зале роковой женщины, трижды вдовы, сопровождалось изумлёнными оханьями со стороны не слишком воздержанных на язык мужчин и жгуче-завистливыми взглядами женщин, особенно в возрасте… стыдливо умолчим, но в том, когда красота считается не только распустившейся, но и малость прихваченной осенью. Двадцативосьмилетняя Лулу, казалось, скинула лет десять, не меньше, и теперь блистала юным свеженьким личиком. Ей не нужна была пудра, ибо она затмила бы прелестный румянец на щёчках, нежных, как дижонские персики, и без надобности краска для теней и сурьма, поскольку голубые глаза её и без того были прекрасны и выразительны. Золотые локоны, уложенные в простую причёску, блестели, будто осыпанные искрами, а белизне пышной и в то же время обманчиво девичьей груди позавидовал бы мрамор.
— Что за чудодей поколдовал над вашей красотой, графиня?
Галантно склонившись над ручкой, унизанной кольцами, кавалер де Келюс, один из новых любимчиков Его Величества, озвучил всеобщее недоумение, приправленное, как и полагается, почти искренним восхищением.
— О-о, вы мне льстите, дорогой граф, — лукаво рассмеялась та. — Всего лишь хороший лекарь… Представьте, недели две назад у меня ни с того, ни с сего разыгралась ужасная лихорадка, и это почти перед самыми торжествами! Но одна высокопоставленная особа… — Она хитро сощурилась. — Разумеется, имена не озвучиваются, вы же понимаете… предоставила мне своего личного докторуса, и вот вам результат!
Кокетливо покружившись, продемонстрировав истончившуюся до хрупкости талию и вызвав зубовный скрежет дам, поспешно натянувших на лица вежливо-приторные улыбки, красавица промурлыкала:
— Мой чудо-лекарь назвал это «Побочный эффект». Разумеется, только мы с ним знаем секрет этого снадобья от лихорадки. — И стрельнула глазами в сторону позеленевших соперниц.
— Оно вам и прежде было без надобности, — галантно промурлыкал де Келюс. — Теперь же, признаюсь, вы в большей опасности, чем прежде: ибо кажущаяся ваша невинность теперь пробуждает к вам ещё больший интерес со стороны…
— Молчите, пошлый вы человек!
Довольная улыбка, сопровождавшая эту фразу, ясно показывала истинное отношение златокудрой дивы к происходящему. Она упивалась полученной славой, как гурман — внезапно обретённым тонким коллекционным вином урожая, бутыли от которого считались безвозвратно потерянными.
— Обманщик! — в негодовании шепнула одна юная девица подруге. — Только что отзывался о ней пренебрежительно — а теперь стелется у ног!
— Негодяй! — сурово подтвердила подруга.
А третья, из их же кружка, намеренно громко спросила:
— Гортензия, милая, а правду говорят, что эта восточная гостья, эта вдова известного мудреца, которую, как говорят, пригласил сам Его Величество, несказанно хороша? Я слышала, в Эстре кое-кто падал в обморок, сражённый её красотой! Ах, как это интересно! Как экзотично! Наши деревенские простушки давным давно примелькались…
В голубых очах Лулу мелькнули искры гнева. Она стремительно обернулась к говорившей. Но резкая отповедь, судя по всему — готовая сорваться с языка, не состоялась: виконтесса де Монгерран славилась умением настолько ловко отбрить противника или противницу, что жертва её остроумия была притчей во языцех ещё долго, даже после появления следующих. Бросаться колкостями при ней было опасно.
— Милая моя, — только и фыркнула пренебрежительно. — Если кто из этих несчастных и лишился чувств, то не иначе, как от страха. Представьте, этому покойному мудрецу, поэту и лекарю было уже за сто лет! Сколько же тогда его вдовушке? Уж не меньше девяноста. Удивляюсь, как это развалина не рассыпалась в прах ещё по дороге во Франкию!