Никлас не отставал от меня все утро, разрушив так любимые мною мгновения одиночества, проводимые в розарии, когда большинство горожан еще и не думает просыпаться. Мне нравилось смотреть на то, как хрупкие бутоны распускаются навстречу новому дню, как начинают играть краски на тонких лепестках.
Я приходила сюда каждую субботу. Садовник не справлялся со всеми посадками, потому был рад любой помощи.
– Осенние розы самые красивые, да? – сел вампир на разрыхленную землю напротив меня.
Надо же… не боится замарать своих щегольских штанов, – фыркнула мысленно. Нас разделял теперь куст абрикосовой розы, и это лучше, чем, когда Эйлертон стоит за моей спиной.
– Да, – согласилась с ним. – Осенью красивее. Потому что не выгорают, как летом, остаются яркими.
– Виталина, почему ты здесь? В такой ранний час?
– А ты?
– Хотел тебя увидеть.
– Зачем, Никлас? Зачем шпионишь за мной? Разнюхиваешь информацию обо мне и моем женихе? Мне не нужна дружба с вампиром.
– А я и не ищу твоей дружбы, – нагло, недопустимо глазел он на меня, разглядывал.
– Тогда что? Тебе скучно? Решил развлечься за мой счет?
– Еще предположения?
– Если бы ты был человеком, я бы предположила, что ты попросту влюбился в меня.
– Влюбился? – скользнуло удивление в его голосе. – Влюбился…, – медленно повторил он, словно пробуя слово на вкус. – А если и так?
– Влюбленный вампир? – закатила я глаза.
– Считаешь, так не бывает?
– Все знают, что вампиры не влюбляются в… в еду.
– А еда может влюбиться в вампира?
– Возможно. Ваш вид гипнотизирует, – не стала лукавить. – Вы притягиваете, как нечто запретное и неизведанное. Вы похожи на хищников, то мурлыкающих, то готовых к броску. Всегда в хорошей физической форме. Опасны. А девушкам свойственно влюбляться в опасных типов.
– А ты?
– Я не могу влюбиться в того, кто повинен в смерти моей мамы и моего брата. Ему было всего десять, Никлас, – наверное, впервые взглянула ему прямо в черные глаза. В них клубилась тьма, и мне казалось, она стала глубже и острее, чем прежде.
Я поднялась с коленок, оправила юбку, стряхнула налипшую к ткани землю, намереваясь уходить.
– Подожди, – доля секунды и он уже обхватывает мое запястье, вновь стоит рядом. Слишком близко.
– Ты мог бы не дотрагиваться до меня? – позволил вампир высвободить мне руку. – Лучше вот, сделай полезное дело, – всучила ему ножницы и мешок с обрезанными побегами. – Отнеси в сторожку садовника.
– Я отнесу, – согласился Никлас. – Только, Виталина, ты должна знать, вампиры не убивают детей. Ни я, ни другие не могли навредить твоему брату. В тот день, который вы называете нашествием, мы убили лишь тех, кто направил на нас оружие. Смертей было бы гораздо меньше, если бы в Форсте не стоял тогда прусский гарнизон. Военные могли сдаться, как сделали более умные в иных городах, но предпочли стать нашими жертвами.
– Но как же? – растерялась я. – Мне с самого детства было известно, что моих родных убили вампиры.
– Кто-нибудь может подтвердить, что видел твоих родных мертвыми? Вита, есть свидетели?
– Я… Я не знаю. Не спрашивала. Но пастор Бернар был в тот день на площади. Мне надо поговорить с ним, – подхватила подол и побежала из розария.
Говорит ли Никлас правду? Вампиру нельзя верить. Да вот только… Что, если не врет? Но в таком случае, где мои родные?
Весь путь до кирхи я бежала, провожаемая удивленными взглядами. В Форсте обычно никто никуда не спешил.
От быстрого бега стало жарко, да и утренняя прохлада сменилась теплым ветром. Я остановилась у церковной оградки, сняла вязаную пелерину и оставила ее на резной скамеечке, чтобы не держать в руках.
Вдоль стен краснокирпичной кирхи разросся шиповник, украшая собою довольно-таки аскетичную постройку. Обычно я не сразу входила в храм божий, любила постоять во дворике, вдыхая фруктово-медовый аромат, витающий тут, но сегодня спешно шагнула внутрь.
До моих ушей донеслось неразборчивое кряхтение.
– Отец Бернар?
– Я здесь, милая, – показался пастор в проеме между рядов каменных лавок. Он прикладывал к наливавшейся на виске шишке медную чашу.