– Неважно, – он небрежно взмахнул рукой, точь-в-точь как папа иногда. – Мне уже много исполнилось в этом году.
– Хотите сказать, любви все возрасты покорны? – усмехнулась Женя, слегка уязвленная тем, что смотрится «всего лет на пять младше» мамы.
– Мне тридцать шесть! – спохватился Александр Леонидович и скромно добавил: – Просто я хорошо сохранился. В Лас-Пальмасе лучший в мире климат.
– Я где-то недавно вас видела, – задумалась мама. – Где я могла вас видеть?
– Наверное, на концерте, – предположила Женя. – По программе «Культура» часто показывают зарубежные концерты.
– Да-да, телевизионщики из России снимали мое выступление на Международном фестивале классической музыки в театре Перес-Гальдос, – пришел на помощь скрипач.
– Вы неплохо играете, – улыбнулась мама, и Женя заподозрила, что она о чем-то догадалась.
– Правда? – он просиял, польщенный.
– Неплохо, – подтвердила Женя с досадой. – Я не ожидала от вас такой прыти.
– Спасибо, – музыкант тотчас упреждающе выставил вперед ладони: – Только, умоляю вас, без поклонения! Из-за фанатов у меня образовалась идиосинкразия ко всем видам обожания. Терпеть не могу, если женщины преподносят мне цветы с записочками и открытками.
– Откуда вы знаете, что я люблю розы? – мама любовалась роскошными, традиционно красными цветами.
– Анна Андреевна, как я мог забыть? Я же дарил их вам…
– Когда-то мне дарил розы один человек, – горько сказала мама. – Но вот он-то забыл об этом. Цветы я теперь получаю 1 сентября от учеников. Дачные астры, ромашки, ноготки. Не розы.
– Аня, я понял, – зловеще произнес папа. – Это преступник! В наше отсутствие он явится сюда с отмычкой. Он уже высмотрел, что можно слямзить.
Гость, посвистывая, оглядел гостиную:
– Да тут у вас особо и тащить нечего. Не волнуйтесь, господин Шелкофантиков, Анна Андреевна все вам оставит, когда уйдет от вас.
– Что ты молчишь, Аня?! – рявкнул папа. – Он издевается над моей фамилией, задевает твою честь, а ты ведешь себя как последняя идиотка!
Мама холодно заметила:
– На мою честь со стороны никто пока не покушался. Это ты обозвал меня.
– Ты в своем уме или сбрендила?! – взвился папин тенор.
Басок гостя в ответ тоже максимально повысился и сорвался в фальцет:
– Прошу не оскорблять в моем присутствии Анну Андреевну!
– Кончай цирк, ты, музыкант хренов! – закричал папа обыкновенным измученным голосом.
– Не Хренов, а Даргомыжский, – дрогнул бровью Александр Леонидович.
– Убирайся вон из моего дома! Вон! Вон!
И тут зазвонил телефон.
– Слушаю, – сказал в трубку папа, и розовые пятна на его лице вновь побагровели. – Да, обязательно, но немного задержусь. Семейные обстоятельства… Нет-нет, не дольше. Максимум полчаса. Благодарю.
Метко швырнув трубку на аппарат, он откинулся на спинку дивана и скрестил на груди руки.
– Скажи! Аня! что! у тебя! было! с этим! молодчиком?! – отрывистые слова шипели и щелкали в воздухе с нагаечно-чайниковым присвистом. – Проходимец прямым текстом шпарит, что ты жила с ним до меня и намекает, что собираешься уйти к нему с нашей дочерью. Или… не нашей?! Может, это я рехнулся? Может, я не Евгений Павлович Шелковников, ведущий артист Театра оперы и балета? Кто я тогда? Кто я?! Не стой истуканом, Аня, я спрашиваю, что у тебя было с этим прощелыгой Дрыгомужским?
– Вы обещали не задерживаться, – напомнил гость. – Вам еще на автобусе ехать.
Папа не зря свистел, потому что закипел с новой силой:
– Подлец, негодяй, мазурик!
– Не шумите ради бога, – поморщился скрипач. – Мои музыкальные уши не выносят пошлой брани. Идите, пожалуйста, на вашу репетицию и не беспокойтесь – я вас дождусь.
Рост гостя превосходил классические рамки, а папа оставался в них, даже привстав на цыпочки. Поэтому он вскочил на диван, потряс над головой здоровым кулаком и загремел оглушительно и трубно:
– Аня, кто этот самозванец?!!!
«Борис Годунов!» – ахнула про себя Женя. Папа спутал все голоса, партии и страны. Музыкант заткнул уши пальцами и, нагнувшись к ней, прокричал:
– Вас, родственница, я тоже попросил бы удалиться! У вас же есть своя комната? Нам с Анной Андреевной необходимо побеседовать тет-а-тет!
– Я дочь, а не родственница, – сурово скорректировала Женя. – Вы все забываете и забываетесь, сеньор Даргомыжский! Я не уйду.
Папа снова упал на диван и благодарно моргнул Жене. Ей стало неловко: она все-таки во многом оставалась на стороне чужака.
– Я тоже не уйду, – вызывающе известил папа.