Перед тобой снег и черные стволы с ветками во мраке и холоде.
Ты голыми лапами идешь по снегу, проваливаясь. А идти-то некуда.
Лапу сломал – никаких ветеринаров: смерть медленная, мучительная. Быстро подстережет зверь покрупнее и тут же, тут же перегрызет глотку.
Никто не защитит, не укроет, не скажет доброго слова на твоей могиле – да и сказал бы, так ты его не поймешь.
Можно прийти в деревню, там куры.
Но там же и люди с мотыгами и топорами, ведь куры – только при людях, а люди – чтобы убивать, они тебя ненавидят и, не спрашивая, стреляют и режут, чуть только ты вышел на свет, на дорогу. Они орут, какой ты свирепый, а ты не свирепый, ты сам их боишься – ты просто голодный, ты – один.
У тебя нет мозга, ты понятия не имеешь, что скоро весна. Ты просто не можешь этого знать! Ты ощущаешь только эту минуту: возможно, боль и холод – навеки.
Ты рождаешься без надежды, умираешь без покаяния, живешь короткую, мучительную жизнь, полную драк, жестокости и страха. Ты убиваешь сам. И ты не говоришь ни с друзьями, ни с богом – ты понятия не имеешь, как устроен мир. Ты видишь только ужас, который у тебя под лапами.
Луна вроде бы светит – вот, с кем можно поговорить! Круглый светящийся волк. Ты воешь на него, а он светится молча.
Летом полегче, но тебя заживо сжирают насекомые, и некуда от них укрыться, нет рук, чтоб их прогнать из твоих глаз.
Вот тебя не стало; если человек убил – он сдерет твою шкуру на воротник, пустит тело на мясо; если зверь – выгрызет твое тело, оставив его доклевывать падальщикам.
Боятся ли ковида волк и лиса?
Что за глупости, Оля, приходят тебе в голову! Еще напиши, как холодно и трудно бедным рыбам в океане. Не надо, никому это не интересно, никого не трогает, людям важна только собственная жизнь, за нее они убьют миллионы других живых существ.
Волку трудно жить в лесу – а современному человеку трудно нажать shift, чтобы напечатать заглавную букву в своем бессмысленном комментарии. Поэтому он пишет все слова с маленькой.
Трудно ему нажать shift. Ну – трудно! Кому ты говоришь про волка, лису? Кому, а? Сама только что ныла, что в домике для уточки нет душа Шарко.
Ты все это говоришь Пузырю, который сладко спит на теплом пледе? Ну – ему, ладно: говори.
Читай-ка следующий вопрос, и успокойся: дикий зверь не пощадит тебя при встрече, загрызет вмиг, и потом – никто тебя о них не спрашивает!
Вопрос 2
Некоторые признаются, что с детства мечтали преподавать, чувствовали к этому особый дар. А вы? Как вы учились в школе сами? Расскажите об этом.
У меня были педагогические способности с семилетнего возраста. Но преподавать я не мечтала.
Как училась сама? Неровно. Это слово подходит лучше всего.
Спать хочется
(раннее детство)
Эх, да какой человек откажется рассказать о своем детстве? Людям уже по полтосу, а они охотно рассказывают, что мама их била крапивой по попе, и эта детская травма сломала их судьбу.
Привычная тема.
Ну что же, вспомню и я далекое детство, и особенно – педагогический талант, который проснулся во мне с первого класса.
Как-то раз, давно будучи взрослой, я подыскивала штатную работу, и мама посоветовала мне позвонить директору огромного завода по переработке чего-то ценного, вроде нефти или руды. А может, они там «Тойоты» мастерили – уже не помню.
Я поразилась этому совету, но позвонила.
Оказалось, директор меня знает.
Он был весьма приветлив и обещал перезвонить, как только освободится то ли место его зама, то ли уборщицы.
Хотелось вспомнить самой, откуда мы знакомы, причем явно очень давно, раз об этом знает моя мама.
И я вспомнила.
Когда мне было семь лет, у одной молодой дамы, маминой приятельницы, родился сын. Только-только родился, ему было недели две живого возраста.
Его укутали, положили в коляску и попросили меня немного его покатать на свежем воздухе.
Сначала мы гуляли хорошо.
Но потом коляска опрокинулась. Сама, разумеется.
Ребенок заорал и стал извиваться на снегу.
Помню свой ужас и колотун.
Я кинула малыша обратно в коляску, как тюк. Сверху лихо побросала подушки, погремушки и одеялки.
И он орал там на дне, уже тише. Это было совсем страшно.
Дрожа, я помчалась с коляской обратно к его легкомысленной мамаше. Казалось, случилось страшное, и он вряд ли выживет.
Орущую кучку я вкатила в квартиру, понимая, что и мне, и младенцу – кирдык.
Но его мама не рассердилась. Она понимала, что няньке от горшка два вершка, что возьмешь. Нет переломов – и ладно! Она уравновешенная была.