— Ага, значит, был грех! — живо вскочила Аминат.
— Да ничего не было, — спохватился Байсунгур. — Ну спели вместе песню — и все! Разве это грех? Ну спи, спи…
И Байсунгур, притянув к себе жену и обнимая ее, не без удовольствия вспомнил один-единственный грех своей молодости.
Он тогда работал председателем сельсовета, и по служебным делам ему часто приходилось ездить в райцентр. В одну из таких поездок его и затащили в гости к председателю райисполкома, который праздновал рождение сына.
Когда Байсунгур пришел, веселье было в полном разгаре. Еще во дворе он услышал высокий и чистый женский голос: то была даргинская народная песня, которую он так любил. Байсунгур не принадлежал к числу тех мужчин, которые в любой момент готовы приволокнуться за женской юбкой; однако, услышав этот голос, он встрепенулся, как конь, почуявший зов подруги. В большой комнате было много гостей, но Байсунгур, забыв даже поздороваться, стал искать глазами ту, которая зажгла его сердце. «Да это ж Парсанхай», — удивился он, узнав в поющей секретаршу председателя райисполкома. Прежде он не обращал никакого внимания на эту девушку и даже считал ее некрасивой: с каким-то застывшим невыразительным лицом, но всегда аккуратно и модно одетая, она смахивала на один из тех манекенов, что выставляют в витринах ателье и магазинов «Одежда».
Но сейчас, сейчас… Ее черные глаза расширились, углубились. Каждая жилочка на лице играла, и вся она светилась, словно внутри нее зажглась лампочка. Ее тонкие гибкие пальцы, ударявшие в бубен, казались не пальцами, а струнами. «Вах, какая она красивая! — мысленно воскликнул Байсунгур. — А поет-то, поет! Зачем ей возиться с бумажками? Ей бы в аварский театр…»
пела девушка, покачиваясь и в такт песне ударяя в бубен.
И тут Байсунгур, сам не понимая, как это случилось, тоже запел:
Все лица повернулись к нему. Он видел устремленные на него глаза, сначала удивленные, потом одобряющие и наконец вспыхнувшие восхищением.
Кто-то подал ему пандур, кто-то подставил стул.
Но что за дело было ему до всех этих людей, если он пел только для нее — для ее глаз, бездонных, не прячущих свою песенную, свою прекрасную душу, для ее рук, замерших на тугой поверхности бубна, для всего ее молодого, преображенного песней тела, словно подавшегося ему навстречу.
Но как только он сделал паузу, она легко и порывисто поднялась и, встав к нему вполоборота, косясь на него лукавыми блестящими глазами, запела:
Наверное, до полуночи продолжалось это состязание. Если бы у Байсунгура спросили, кто кроме Парсанхай был на этом празднестве, он бы не смог ответить. Если бы его спросили, о чем говорили за столом, какие произносились тосты, даже как назвали новорожденного, он бы недоуменно пожал плечами.
Домой он возвращался уже под утро, ощущая себя таким звонким и молодым, словно ему двадцать лет и он, счастливый своей молодостью, спускается с пастбищ с отарами.
Всю дорогу он пел, словно продолжая состязание с Парсанхай, и утренние звезды ответили ему ее уставшими, но счастливыми глазами.
После этой ночи Байсунгур под разными предлогами зачастил в район. У него появилось много вопросов к председателю райисполкома. Как бы невзначай он пытался навести справки об этой девушке и почему-то испытал настоящее ликование, узнав, что она развелась с мужем.
Зачастил он и на свадьбы, всякий раз надеясь встретить ее. Если Парсанхай не было, он терял к свадьбе всякий интерес. Когда же среди гостей мелькало ее возбужденное лицо, слышался ее горячий голос, он чувствовал, как в душе его растут крылья. Когда же они пели вместе, их голоса становились все более нежными, а взгляды влюбленными. Так, не сказав друг другу ни слова, они открылись друг другу песней. Конечно, это не могло укрыться от внимания аульчан, а значит, и Аминат.
К этому времени Байсунгур уже так увлекся Парсанхай, что утратил всякую осторожность. Он начисто забыл, что у него трое сыновей и заботливая, преданная жена, что он сам, наконец, любит Аминат.
Теперь уже ему было недостаточно встречать свою симпатию на людях, урывками, петь с ней во время семейных празднеств…