Он остался там. Она оказалась здесь.
Стамбул и Москва — даже по грамматическому роду мужчина и женщина. Такие разные…
Они любили или любят друг друга?..
Прогадала. В Москве оказалось еще холоднее, чем я предполагала.
Лето здесь пока лишь по календарю.
Москва. Мои детство, юность, молодость.
Здесь нет необходимости смотреть на воспоминания сквозь увеличительное стекло.
Всё как на ладони.
Здесь прошлое в самом воздухе. Стоит сделать вдох, и картинки начнут вырисовываться перед глазами.
Как сложно здесь думать о будущем…
Город, где наслаждаются сейчас.
Ах, влюбилась? Ну и прекрасно. Люби, но только сегодня, без перспективы, без планов на завтра.
Ах, купила, наконец, малиновую блузу от Jil Sander? Великолепно. Надень быстрей, носи назло подругам-конкуренткам, но и не думай оставлять ее на следующий сезон.
Ах, появилась возможность убраться отсюда? Неплохо. Уезжай, но запомни: ты все равно вернешься. Moscow never dies… Москва в твоем сердце неистребима.
Да, это город нового реализма — цинизма. И не верти головой, малышка. Разбитое сердце — часть нашего дресс-кода…
Бесполезно исписывать именем любимого заборы — в попытке приблизиться к нему. Здесь давно не верят во взаимность чувств. Но здесь еще не разучились любить…
Я совсем никак не чувствую себя. Все вроде привычно и одновременно незнакомо. Нет, это не Москва изменилась за одну весну. Я изменилась.
…Те, которые долго здесь не были, а потом вернулись, в один голос заявляют, что стали возвышенней. Это мода, наверно, такая: держаться с Москвой на дистанции, посмеиваться над ее хамоватостью и дороговизной, уплетая при этом безвкусный попкорн в каком-нибудь уж больно правильном уголке Европе. Москву надо уметь понять. Она дама опытная, скупая на проявление чувств. Никак не устанет гримироваться, прятать лицо…
Люблю такую Москву все равно. Да, я убегала. Но не от нее, а от боли, очаг которой до сих пор расположен здесь…
Одна весна и так много последствий.
Я больше не боюсь.
Я больше не рисую мечты.
Я, такая довольная, отважная, стою на пути к их претворению…
Я больше не влюбляюсь в абстрактных героев, которых в моей жизни так и не было, но которых надеялась встретить.
У меня больше нет чувства, будто я уже сильно люблю человека, которого только мне предстоит полюбить.
Так я нашла свой Свет…
Впереди последняя битва.
Заключительный акт постановки худруководителя Прошлого.
Ночь в стили буги должна заканчиваться рассветом, деточка.
Вот я, femme fatale с крестьянской простою косой,
Роковой ребенок Москвы, ее блудная девочка, бледная, ладная,
На подмостках стою. А дальше — что дальше? Хорошо бы услышать: «Камера! Мотор!»…
2
…Он встретил меня безразличием. Добил.
Никаких эмоций, упреков. Я такого не ожидала.
Ведь не надеялась, что он раскроет объятия и зажжет мое сердце стыдом. Напротив. Я ждала возмущенной бури.
Ноль. Ничто. Никак. Это к лучшему.
Нет иллюзий, начало свободы. Первый шаг…
«Вернулась? Ну что ж… Ты оденься. Новиков замутил очередной ресторан, ждет нас там…»
Многое хотелось сказать.
Многое хотелось услышать.
«Не думай. Не думай, и все. А будешь думать — жить не захочется. Все, кто думает, несчастные». Довлатов рубит фишку…
Жить я буду в комнате для гостей, не распаковала сумку. Эта квартира — чужая. Чужих я не трогаю…
Выхожу на балкон после душа. Две пачки турецкого «Кента» и «Чудесные занятия» Кортасара в руках. Я выкурю здесь эти сигареты и дочитаю эту книгу. Как только они закончатся, вернусь в Стамбул.
У меня не так много времени…
Как хотелось бы мне оказаться в нашей кафешке у сердца Босфора.
Кортасаровски ловко попросить «сахарного песку, и еще раз сахарного песку, и еще… три-четыре раза… сахарного песку»; соорудить из него маленькую горку прямо в центре столика… Скоро, Миру-мир. Потерпи…