Затем опускает глаза. У нее на лице бездонная, безысходная грусть. Насколько не вяжется это с ее ярким, кричащим прикидом, с неоновой подсветкой в тон ее прикиду, с электро-басами, что бьют из соседнего зала по моим мозгам, в которых внезапно начало щемить. А я в полных непонятках и чувствую, как воронка опять облизывается по мне, по нам своей голодной пастью.
Подваливает Ленка.
- Пойдем потанцуем? – срывается с места Оксанка. Увиливает от разговора.
Мы тусим вместе, хотя мне абсолютно не до этого сейчас. Это она может мгновенно переключиться на танцы, окунуться в ритм, забыться и даже настроение себе поднять. Я не могу.
А она танцует, как заведенная. Оглядывается на меня с улыбкой, смеется мне иногда. А может и хорошо, что мы сегодня здесь. Я уже ни в чем ничего не понимаю, потерял нюх. Но от ее этого детского, беззаботного веселья мне постепенно становится немного легче, и я почти забываю, что мы прервали наш нудный, не клеявшийся разговор, да так ничего и не решили.
И не думал даже, что моя рокерша может так отрываться на рейве, не ходим же с ней по клубешникам. Но она как-то говорила, что музыка для нее – это не стиль жизни, а просто музыка. Разная. Разнообразная. Главное – хорошая. Ну, если технарь вообще можно назвать музыкой, смеялась она. И если ей что-то нравится, то отрывается она на все сто, уж я-то знаю.
Не знаю, сколько проходит времени, пока мы так танцуем, только теперь она – это уже больше не скачущая неонка, далекая, удаленная от меня. Нет, она – огонечек мой, голубенький мой огонечек. Я уже забыл обо всем – о чем там вообще был стеб? Я в голубой ее пелене – случайность, что «пелена» и «плен» так похожи? Что это, Оксан? Сияешь? Опять излучаешь его, свой свет? Или это я гоню просто? Как хочешь, малыш, но он окутывает, затягивает меня. Ты затягиваешь меня. И почему я никогда не ходил с тобой танцевать?
О, что это? Та-да-да-да-дам? Даруд? Этот трек его еще ставят? Старье какое. Йенс как раз на него какой-то электро-микс делает, не слышал нигде такого. Хотя, что я вообще слышал, я же не в теме давно. Его авторский микс, наверное. Оксанка тоже его узнает и шаловливо сверкает на меня звездочками своих глаз: «Помнишь?» - кричит она мне. Нет. Откуда мне чего помнить, покачиваю головой ей с улыбкой, любуясь ее искрящимися глазками и искрящимися движениями под музыку. «В Wheel его тоже ставили в тот раз, только оригинальный микс дарудовский. Как раз появился тогда.» Это тот, что с «выстрелами». Тут их нет, но почему-то именно о них вспоминаю. «Только ты бухал с Сашкой» - кричит она мне, смеется. Да, случались с ними такие заскоки, бывало и нормальную музыку ставили. Этой в тот вечер не помню. Но раз помнит она – какое же это совпадение. Я ведь тоже как раз вспомнил, увидел опять ее свет, а она словно и сама о нем вспомнила. А теперь еще приятнее танцевать с ней. Улыбаюсь ей еще лучезарнее. Та-да-да-да-дам.
Заводит она меня, эта моя девушка. Завораживает. Мы уже то и дело целуемся на танцполе. Так и установил я для всех вокруг, кто имел на нее виды: моё. Теперь если мужские взгляды и переключаются на меня, чеканув до этого ее, то с удовлетворением читаю в них недоумение от мнимой несовместимости меня с этой яркой райской птичкой, которой впору вспорхнуть сейчас да под электро-биты улететь от меня наверх к лазерам. А схавайте, смеюсь я беззвучно. Потому что вам-то не понять, но я совмещаюсь. Обхватив руками ее попку, трогаю зубами ее ушко, в которое шепчу-ору: - Не устала? Попрыгунья моя, - скольжу по ушку языком. - Долго еще хочешь прыгать? Пойдем дома допрыгаем.
Она смеется, и мы втроем с Ленкой выходим в лаунж.
Ленка скрывается «ненадолго», а я прижимаю Оксанку к мазутистой пене, освещенной зеленым, и уже очень смачно целую, прогнув назад ее спинку. Языком, пролезшим к ней в горлышко, чувствую вибрации от ее легоньких стонов.
- Танцы подействовали? – смеется она, поддаваясь мне.
- Ты подействовала, - смеюсь я. – У меня ж встает, когда ты танцуешь, знаешь же. Что, соскучилась по мне? – делаю вид, будто хочу залезть рукой к ней в шортики, а она делает вид, будто шокирована и пытается меня оттолкнуть. Но глаза ее потемнели, их зеленый, похотливый блеск выдает ее с потрохами. Выдает и то, как она смотрит на мою предательскую ширинку, под которой мне давно и изрядно тесно. Перехватывая ее взгляд, подначиваю ее, а она смеется:
- Не давит?
- Давит, - вздыхаю.
Мы заведены оба основательно и радуемся нашему желанию, радуемся друг другу.