Что-то Ленки все нет, а уже очень домой охота.
- У девочек очередь всегда в три раза длинней, - поясняет Оксанка.
Неизвестно откуда чувствуется вдруг сладковатый запах дури. Удивленно с ней переглядываемся. Это уже прямая провокация. С наркотой в Тайфуне вообще-то строго. Слишком масштабный клуб. Кто там какую синту закидывает втихаря – это уже его личные проблемы, кишки же никому не вывернешь. Пусть себе хавают, если незаметно да без запахов. Но чтоб так, явно...
- Тормоза, - пожимаю плечами...
Она тоже пожимает: - Интересно, какой вообще кайф после косяка рейвить. Кумарит же, залечь тянет...
- А ты чего это рассуждаешь, как будто знаешь? – толкаю ее в бочок.
Что это? На лицо ее наплыло непонятное, едва заметное выражение. Я не успел пока его заметить, переключиться, а она уже говорит:
- Я курила один раз.
- Давно? – спрашиваю. Сам-то не вышел еще из радостно-желающего модуса, хотя все недвусмысленно говорит мне, что пора уже выходить.
- Недавно.
Та-да-да-да-дам. С выстрелами теперь.
- Сама? – спрашиваю после недолгой паузы, которая нужна мне, чтобы переварить это одно-единственное сказанное ею слово. Дальше у меня уже не будет на это времени. За этим словом следует шквал информации, и каждая фраза лупит в меня подобно битам в минуту.
- Нет, - бах. - С Себастианом, - бах. - После сделки, на афтер-ворке, - бах. – Мы... – БАХ... КАКИЕ ЭТО ЕЩЕ НАХ...Й МЫ... - ...очень устали тогда и в тот вечер, в клубе он организовал косячок...
И вы курили его на двоих? Вот так вот, как в гребаном кино? Где-нибудь в туалете в Палке? Сидели на грязном полу, прижавшись другу к другу спинами? Он касался своим гребаным ртом того места, которого прежде касалась ты, а потом ты – после него?.. Да?..
уже изрядно отлуплен битами, ее битами. Смотрю на нее ошалело, не соображая, где я и кто она. Внезапно до меня доходит, что она, возможно, просто хотела рассказать мне, хотела чтобы я знал. Не хотела более скрывать. Я прав? Тогда почему не вижу на ее лице раскаяния, почему она не выглядит виноватой? Да потому что виноватой себя не чувствует. Да и с чего? А я и сам не знаю. Вроде ничего страшного, только... почему сразу не рассказала? Как могла вот так вот, с каким-то левым чуваком... МЫ... Если со мной хотя бы... Или там одним косячком не обошлось... Она что – издевается, смеется надо мной? Если хотела сделать больно – удалось. И удалось еще кое-что: я растерян. И потерян. И беспомощен. Вот она, воронка. А я-то, дурак, думал, что стоит мне подержаться немножко за нее, соломинку мою, и все будет ништяк. Ни хрена... Это она же меня – за башку и в воду, в воду...
- Ты ему нравишься? – спрашиваю.
- Не знаю.
- Врешь, знаешь.
- Андрей, я такого никогда и ни о ком не знала. Я не расчетливая, Андрей. Не самоуверенная.
А, блин, помню. Закомплексованная, типа.
- А он – тебе? Да? И ты крутишь с ним? Назло мне, за то, что меня рядом нет? Или реально хочешь его?
Она смотрит на меня с каким-то отчаянием и ничего не говорит, а я чувствую, как почва уходит у меня из-под ног. Зачем задавать вопросы, если не выдержишь ответа? Слабак. И дурак.
- У нас с ним ничего нет, я же тебе говорила.
- Я не это спросил.
- Хорошо. Нет.
Поздно. Меня выворачивает наизнанку, бля, неужели сейчас стошнит. Как же это тупо. А как же я... Она же сама говорила, что любит. Сколько раз говорила. За что она так со мной. За что эта бессердечная сука меня так ломает.
- Андрей... Андрюша... Не надо, - она вдруг хватает меня в охапку и крепко прижимает к себе, утапливая у себя в груди мое лицо, чтобы никто вокруг нас не видел, как я... да, плачу, бл...ть...
Она тащит меня куда-то за собой, подальше от чужих взглядов, и мы заваливаемся в уголок, на один из диванчиков, обитых неоново-зеленой клеенкой, пока из моих глаз льются злые, обиженные слезы. Несильно льются, скупо так и прекращаются вскоре - и все же для меня это шок. Не помню себя таким беспомощным. Меня пугает этот хренов бесконтроль. Как ей удалось? Как она сделала это со мной? А она только гладит, целует мои волосы, прижав меня к себе, и все повторяет:
- Прости... Прости меня, пожалуйста... Прости... Только... не надо... Я люблю тебя...