Anna Nalick – Pegs
Kanye West - Love lockdown
Жаркую… темную… Интересно, какого цвета страсть? У нее вообще цвет есть? Свой, особенный оттенок? И если есть, то что – постоянный он или что же, страсть и окрас может менять, подобно хамелеону? Вообще-то, я не задумываюсь над подобными вопросами.
Вот что я знаю: она ведь не только в штанах у меня, страсть эта, нет, не только. Она ведь и мозги мне кипятит, и сердце прыгать заставляет, как на трамплине…
Да, ведь с тех пор, как мы с ней сказали друг другу те самые слова: «Я люблю тебя», между нами не сказать, чтобы что-нибудь ощутимо поменялось. и все-таки, смешно, но… теплее трахаться стало, что ли? Раньше – ну, убойно было, а теперь она меня будто еще и умилять стала. Будто мы приобрели какой-то новый, нежный, трогательный оттенок. Как описать его? Да не знаю.
Во всяком случае, теперь вроде все стало на круги своя, и я думал, что теперь мы всего достигли, и я все постиг. В плане – понял ее, полностью понял ее отношение ко мне. Нежное, страстное, когда я рядом, ждущее меня, когда меня рядом нет. С заскоками своими, конечно, но – как мне казалось – ничего глобального.
А уж свое-то чувство к ней я давно сформулировал и для себя уяснил. А поскольку я – человек постоянный, то и чувства мои к кому или чему бы то ни было тоже постоянны. К Оксанке – тем более. Люблю – какие уж там оттенки, все равномерного цвета. Так?..
- Так, улыбаемся! Еще раз! Еще! На меня! На меня смотрим! Еще разок! Молодцы, хорошо. Сейчас получите распечатку. Следующий!
И мы с Оксанкой получаем наше фото, на котором мы сидим на шпале на фоне плаката, изображающего скайлайн нашего города.
Сегодня воскресенье, в Гринхиллз - день открытых дверей, и всех нас пригласили показать фирму своей семье, родителям или significant other – кому-нибудь другому важному. Наглядно продемонстрировать, где это мы, на хрен, пашем с утра до ночи – нет, с утра до утра, а потом – опять с утра.
Оксанка – моя significant other, чем не упускаю случая подколоть ее, трахая перед зеркалом в прихожке перед тем, как мы отправляемся ко мне на работу.
Здесь она и так знает все с «тех времен». Кроме конференц-этажей нам «своих» никуда водить не разрешается. На двадцать седьмом этаже – зона отдыха для сотрудников. Здесь есть терраса с видом на Театральную, на парк Европы, да вообще, весь банковский квартал, всю Зюдзайте. Есть тут и каминный зал с роялем, столовка с барной стойкой, комнатка с настольным футболом и тому подобными «аттракционами», каким вообще-то нечего делать в том месте, куда люди приходят поработать, чтобы затем уйти домой.
Этажом ниже устроили фотосессию, а рядышком поставили гоночную мини-авто-трассу для детей. Их немало, но могло быть гораздо больше, учитывая, что в нашем офисе работает около пятисот человек. Просто не у всех есть дети. Пацаны толпятся вокруг машинок да и девчонки – тоже. Шум, гам. Мы с Оксанкой стоим поодаль и угораем, наблюдая за толчеей джуниоров.
Мы уже успели потрындеть с Эльти. Наш без пяти минут верховно-административный судья оживлен. Вчера он официально сообщил о своем уходе с фирмы и долго сегодня оставаться не планирует, в качестве significant other припер с собой какую-то девушку, про которую Оксанка незамедлительно шепчет мне по секрету на ушко, что ее «Йетте зовут» и что она «милая»… На вид она не имеет никакого отношения к юриспруденции, а потому «мила вдвойне», «учительница наверняка – на мою Ленку смахивает».
Мельком знакомлю Оксанку с Канненбеккером, который шутливо-укоризненно качает головой: - И как только вы могли перебежать в Бергхаузен! – чему мы все втроем смеемся.
А Вольфинг, сутулясь, в своих джинсах, кроссах и клетчатой «рубашке дровосека», как говорят здесь, похож скорее на реального дровосека, чем на партнера из Гринхиллз. Вот идет кому-то кэжуэл, а кто-то однозначно спасается в костюмах.
А для кого-то прикид не имеет значения – как для Оксанки. Моей Оксанке. Она в одном из своих наиболее целомудренных платьиц-футляров чуть повыше колен. Оно розовенькое, телесного цвета под черным кружевом и нежно облегает ее попку, приговаривая меня к беспрестанному беззвучному скулению, потому что на большее, чем смотреть, мне рассчитывать пока не приходится. Изредка я бросаю на нее косые взгляды, соображая, как бы половчее затянуть ее в мой – и ее старый – кабинет, в который мне не разрешается ее заводить.