- Но мы же еще увидимся перед тем, как вы... - спрашиваю у него.
- Да, конечно. Я уеду на пару дней только. Мои оставшиеся отпускные станут моим прощальным подарком Гринхиллз.
Отпускные. Как партнер он вообще ни перед кем не в отчете, так что этот его широкий жест носит характер скорее символический.
- Höans‘ ma‘. Послушайте, - выдает он своим мягким, неспешным, заглаживающим по пол слова южным говором, которого напрочь не слыхать, когда он говорит на одном из иностранных своих языков, - нам давно уже пора перейти на «ты». Меня зовут Макс, - протягивает он мне руку.
Вернее, Людвиг Максимилиан. Он – тезка мюнхенского университета, носящего имена баварских королей да ландграфов. Он ведь и сам из тех краев, это выдает хотя бы уже его раскатистое, русско-итальянское «р», которое тут в официальном языке «картавят» на французский манер. Вот и возвращается теперь на историческую родину.
Я, конечно, знаю, как его зовут, но такой переход на «ты» с партнером всегда носит несколько церемониальный характер, поэтому я жму его руку, словно мы только что познакомились, и говорю в свою очередь:
- Андреас.
- Так я слышал, ты с кризисом борешься?
С улыбкой киваю в ответ. Борьба с кризисом - это он в масштабах страны, моей профессиональной занятости или моей личной жизни? А то он ведь прав, среди «больших» поговаривают уже о неслыханных вещах – массовых сокращениях персонала. Такого в нашей сфере отродясь не наблюдалось, чтобы увольнения среди юристов чисто в целях экономии на зарплатах. Да-а-а, времена еще те, конечно. А что стабфонд что-то поддержит, кроме банков - мне ли себя тешить подобными иллюзиями. А грядущая поправка к закону, что с середины октября уже перестанет быть законопроектом – этот проект тоже уже в пайплайне. В пайплайне и у нас тоже. И статья третья его введет еще один закон – по спасению банков государством через их перенятие.
А старик будто мысли мои читает:
- Да уж, тогда ты, значит, и про намечающуюся экспроприацию наслышан?
То бишь, приобретение пакета акций шперрминоритета, блокирущего меньшинства, Федерацией.
Я-то наслышан, но откуда он об этом наслышан? Блин, вот как ни изголяться – ни за что в жизни не дорасти мне до него, думаю в который раз. Особо жестко при этом, впрочем, не отчаиваюсь – нафиг звезды с небес хватать.
- Так там же двадцать пять процентов плюс одна? – переспрашиваю.
- Экспроприация, я же говорю. Вот уж не думал, что доживу до такого. Куда все катится... Вон, если даже министр финансов заявляет во всеуслышание, что, мол, оказыватся, поддерживает определенные части теории Маркса...
Несмотря на свое происхождение, предполагающее в нем христиано-демократа или даже приверженца христианско-социального униона, Канненбеккер – либерал. Вместо скучного консерваторски-черного, наряду с красным повально ставшего популярным в кризис, он предпочитает желтенький цвет и, несмотря на этот самый кризис, как и все банкиры, которых консультирует, уверен, что грамотно регулировать банки могут только сами банки. Если над ними вообще нужен контроль. Хотя не будь его, повторяет он тут же, не было б работы у регьюлатори – отдела права регулирования. Бизнес всегда и во всем. А Маркса я и сам читаю, все никак не дочитаю. Первый том еле осилил. У нас его сейчас только ленивый не читает – книжные магазины утверждают, что продажи «Капитала» этой осенью выросли втрое.
- Так значит, Айке Вольфинг нормально тебя работой снабжает?
- Да, не могу пожаловаться, - подтверждаю скромно.
Тогда это ж главное. Он отдал меня в надежные руки и может теперь отчаливать со спокойной совестью. Вопреки слухам, коими полнится наша и без того жужжащая, как улей, конторка, его уход никак не связан с делом по хафтунгу и не имеет никакого отношения к кризису. Просто ему надоело, и он может себе это позволить. И меня ли он передал Вольфингу или Вольфинг вытянул за мной лапу – как там оно все было на самом деле, я не в курсе. Но теперь у меня будет двойной аттачмент – при Вольфинге и его сделках в эм-энд-эй да при Шляйфенбауме с его финансированием. В их команде все так, на двойном аттачменте. Ничего, впишусь и я как-нибудь.