- Андрей, познакомься, это – Павел. Он из Москвы.
Представляюсь. Паша из Москвы жмет мне руку, а сам тоже рассматривает меня с долей любопытства. До меня внезапно доходит, что я, как дебил, стою одетый на пляже среди них, таких мокрых и искупавшихся. Не вписался в ландшафт. А, похеру. Что, урод, тяжело скрыть недоумение? А прикинь. Она здесь именно со мной, а не с тобой, хоть ты выше меня на полголовы, как минимум. Но я, в отличие от тебя, спортом реально занимаюсь, а не только в зале. Че, плавать можешь? Чувак, триатлон слабо? А уж то я-то... Это когда время есть, то есть.
- Не замерзла, малыш? - обнимаю Оксанку за мокренькую талию, ощупывая гусиную кожу, которой она покрылась, как и всегда после купания. Вообще-то она – чуть только на берег - сразу в полотенце лезет. – Постой-ка... – бережно укутываю ее, вернее, запаковываю, точно сверток. На ее губках появляется невольная улыбка, за которую хватаюсь: - Слышь, хорош на пляже торчать, пойдем лучше в сауне погреемся, а?
Благо у нас есть своя собственная. Она все же считает невежливым просто так бросать Пашу из Москвы и выражает надежду, что мы с ним еще увидимся.
- Сегодня вечером в баре – точно! – дарит он нам – или ей? – ослепительную лыбу. – Андрей, футбол смотришь?
А должен?
- Когда как, - отвечаю.
Да, сегодня же Россия с голландцами играет. Россиян в нашем ресоре почти нет из-за кризиса. А голландцев много.
- Приходите в бар, будем болеть вместе, - приглашает Паша из Москвы, и мы наконец прощаемся с ним.
- Ну что, - целую ее, прижимаясь покрепче к ее мокрому купальнику, - пойдем?
- Что, закончил на сегодня? - насмешливо подначивает меня она, отстраняясь: - Футболку намочишь...
- Как тут не закончить, - я лаконичен. Собираю вещи и форменно тяну ее за собой. Слишком заострять внимание на Паше из Москвы не собираюсь. И не даю ей возможности начать рассказывать о нем. Он мне неинтересен. Все.
Нет, мне куда интересней заняться сейчас ей и ее смугленьким телом. Никогда не любил молочный шоколад, только горький. Нет, она конечно не такая черненькая, но все же...
- М-м-м, цыганочка моя, - одной рукой тащу вещи, другой прижимаю ее к себе, пока мы с ней топаем к нам, увязая в мелком песке.
А я целую ее в шейку, потом поднимаюсь к ушку, покусывая мочку. Посмеиваясь, нехотя так, она все пытается увернуться – да что такое, я не понял? Прижимаю ее к себе уже почти насильно. А ну, отставить бунт на корабле. Злюсь и веселюсь одновременно, а от этого стоит так, что хочется ее прямо здесь, на песочке отделать. Хорош чужим мужикам глазки строить. Пойдем трахаться, я сказал.
Пока она смывает с себя соль, включаю сауну. Разогревается быстро, и когда она заходит ко мне, голая, встречаю ее, чем только могу. А сейчас это нехило. Тоненькие струйки стекают по ее смуглой коже. Она подходит ко мне, но не садится рядом, только стоит передо мной. Не знаю, чего мне хотелось минуту, секунду назад – сейчас я тянусь к ней, целую, пожираю влажный ее рот.
Какая она загадочная, таинственная. И далекая. Словно наблюдает за мной со стороны, с какой-то другой планеты. Дает себя целовать. Ласкать себя дает. «Кто ты?» хочется спросить мне у нее и: «Где ты?» Мое тело уже давно хочет ее тело, а она словно сдерживает себя, сама ничего не делает. Она и за собой наблюдает, доходит вдруг до меня. А из меня рвет уже все наружу. Какая она близкая - и какая недосягаемая. Как хочется мне вырвать из нее стон, один лишь только стон. Такой, на какие она не скупится обычно, стоит мне только начать. А сейчас? Она лишь закрывает глаза, почти сидя на моем лице. Я отрываюсь в ней языком, я реально и круто впахиваю в ней. А она? Ни звука. Она словно поглощена разглядыванием себя в зеркале – но тут нет зеркал. Зеркало внутри нее. Вот бы и мне взглянуть сейчас в это зеркало.
Я мучительно хочу ее, а она не делает никаких движений, не приглашает меня в себя. Она лишь потребляет мои ласки и уже скоро кончит. Я не выдерживаю и сажаю ее на свой стонущий член, я не раздражен, не зол на нее, нет. Я... беспомощен. Она не зовет меня к себе, а просто позволяет мне сделать это. Да, я беспомощен. Он беспомощен. Он так отчаянно хотел почувствовать ее, что мне его почти жаль. Она не старается двигаться на нем, я все делаю сам, и постепенно мне становится жутко. Жутко от того, какая она отрешенная сейчас, ушедшая в себя, сконцентрированная на себе. Жутко от ее тела – самого сладкого, самого желанного, которое пронзаю собой, как бешеный. Такое далекое оно сейчас. Она позволяет мне любить свое тело, пользоваться им, но не дает проникнуть в душу. И она слишком поглощена собой, чтобы проникать в мою. Она тоже мною пользуется. Жутко от ее взгляда. Не помню его таким пустым. Ее словно нет со мной сейчас. И меня с ней нет. «С кем ты?» Я должен спросить у нее. Это не ревность, просто мне очень нужно знать, у кого искать ее. Будто я ее потерял.