Когда терпеть пытку нет больше никакой возможности, я незаметно для всех увлекаю ее вниз по внутренней лестнице, по которой ко мне на этаж топать прилично – а меня это только распаляет. К счастью, у нас на этаже сейчас ни души. Проблема еще в том, что у нас у каждого рядом с дверью – сплошная от пола до потолка стеклянная полосочка в стене – контрольное окошко, чтобы всегда видели, чем ты занимаешься у себя в кабинете. Поэтому по-настоящему наедине с самим собой ты никогда не находишься. Она это помнит, да и у них, у бергов кабинеты такие же. Поэтому она и не ожидает ничего такого и в откровенном шоке, когда я завожу ее в свой кабинет, закрываю дверь, прижимаю к двери и начинаю сначала нещадно лапать, задираю платьице, а затем, раздвинув ей ножки и приподняв на руки, проникаю в нее, не снимая с нее даже трусиков.
- Сумасшедший… - задыхается она и получает полный кайф, пока я толкаюсь в нее. – Озабоченный… - с тихим смехом. - Увидят же… как пить дать… а-а-а… - стонет шепотом.
- Стопудово, - соглашаюсь с ней, пыхтя. – Так что надо – в темпе, в темпе… малыш, кончай скорее, а?
Тут взгляд мой падает на мой рабочий стол, и я тащу ее на него, а к двери приставляю стул – она, само собой, не замыкается. Так что и стул не поможет, если что, это для проформы больше. Но мне так хочется оттрахать ее на нашем с ней рабочем столе в ее любимой позе... И вот она на нем, и я делаю это с неописуемым наслаждением, а она в скором времени кончает, пока я зажимаю ей ладонью ротик:
- Красавица моя… Оксанка, ты секси такая… - шепчу ей лихорадочно, вскоре кончая и сам. – Люблю, малыш… м-м-м-м… - целую ее смачно, проглочу сейчас.
К сожалению, времени на отходняк нет совсем, потому что нам надо драпать. Высунув языки, мы топаем по лестнице на двадцать седьмой – на сей раз наверх. И мы оба счастливы.
За стеклом перед нами раскидывается Зюдзайте со всеми своими оголенными красотами. Это только трава растет здесь круглый год. День сегодня ясный, нет ни дождя, ни ветра, что в этом месяце большая редкость.
К нам то и дело кто-то подваливает – большинство, чтобы потрепаться со мной, меньшинство – с ней, потому что помнят ее. Текучка у «больших» сильная. Конкуренция по продвижению бешеная, а не продвинут – up or out. Вали, в смысле. Оксанка хитренькая, на нее, как юриста-экономиста без перспективы карьерного роста эта фигня не распространяется. А и хорошо.
Сейчас мы с ней стоим у камина, пьем дорогое французское шампанское (мое разбавлено какой-то байдой, потому что я привез ее сюда сегодня на машине и в ней же собираюсь увезти) и заедаем его изысканным фингерфудом, не всегда даже с точностью зная, что конкретно мы едим. Пианист играет на рояле нечто, что Оксанка, прислушавшись, с восхищением называет «Мечтательностью», а я, не запоминая ее пояснений о том, чье это вообще, просто с готовностью киваю ей, что, мол, мне тоже нравится.
Когда он переходит на спокойный, ненавязчивый джаз, мы оба с улыбкой вспоминаем Тоху. Недавно он со своим джаз-бэндом выступал в Лемон Пиле, и мы притащили к ним на концерт как можно больше своих коллег – да там и так народу набралось нормально. Кажется, всем понравилось. Брат счастлив был до одури и после требовал у Оксанки официального пересмотра ее отношения к джазу. Она с радостью согласилась с оговоркой, что это касается джаза, исполняемого им и его командой. Затем на работе ко мне подскакала одна симпатичная девчонка из молодняка. Раньше она обращалась ко мне только за работой, а теперь же смущенно спросила, правда ли, что Антон Эккштайн, звездный джаз-пианист – мой брат и не мог бы я у него спросить не будет ли он против, если я дам ей его телефон. Она, мол, не хотела показаться групи и надеется, что я не пойму неправильно. Не знаю, что у них потом из этого вышло.
Вспомнив все это, мы чокаемся шампанским и, как повелось уже у нас, сопровождаем чоканье легким, целомудренным поцелуем «губки в губки», после которого я одними губами, беззвучно произношу ей «люблю» и «красавица».
Тут неподалеку от нас со стайкой девчонок с работы нарисовывается Джесси, и ее появление отчего-то неприятно меня цепляет. Да, она с недавних пор выпустилась и поступила к нам на работу, как адвокат уже. Мы пересекались пару раз, всякий раз здороваясь, не более. С тех пор она всегда казалась такой спокойно-равнодушной по отношению ко мне. Не уверен, что вообще ей запомнился, да мне и плевать на это было.