И я по привычке, деликатно так ставлю на мьют по поводу Гринхиллз и их, нашего участия в создании законопроекта. Мало нам гребаной паблисити о том, что, мол, сканда-а-а-ал. Англосаксонская – вспомнили, гады, когда керосином завоняло, раньше им это не мешало – большая юридическая фирма, самая крупная в стране, написала закон по поддержке банков, а сама же представляет интересы этих банков. А как же законодательная власть. А на что она вообще. До чего докатилась страна-а-а.
Нет, я не афиширую, боже меня упаси. Конфиденциальность – наша визитная карточка. Извечное гоустрайтерство – наше профессиональное кредо. Но от этого так... вставляет, словами не передать. И как еще передать тебе, Паш, как передать, чтоб и ты, бл...ть, понял, как... да... как встает почти от того, когда читаешь в новостях, что на твоих мозгах выезжает не только самая элитная верхушка бизнеса, но даже в отдельных случаях, как сейчас, когда все катится в задницу – гребаные законодательные структуры? Что они даже шагу боятся ступить без тебя, слово проронить боятся? Но сдавать квартиры в Москве – это тоже, Паш, круть. Молодцяга.
Да я пьян, по ходу. Нет, меня не понесло, я только сижу и посасываю – какой уже по счету? – вискарь. Или что это сейчас у меня в руках. В глазах все пляшет от фонариков, которыми увешан потолок в баре, от бурных жестов, которыми Паша из Москвы сопровождает свои байки про то, что и раньше-то было трудно делать бизнес, что подъезжали к нему не раз, похищали и, ах ты ж, боже мой, даже пытали.
На пляже очень свежо, прошел дождик. Бар гудит, футбольные слезы высохли давно. А к заумным разговорам о том, что судья – тупой козел по-любому, мы все равно не прислушиваемся, потому что ведутся они на ноготковом языке, из которого только мы с Оксанкой в силу его похожести понимаем отдельные фразы.
Я прижимаю к себе ее, полусонную. Она все больше и больше отодвигала себя на второй план, превратившись в милое приложение ко мне, а я смотрю на Пашу из Москвы горящими от чего-то глазами, когда он продолжает рассказывать про тех самых крышующих, что вывезли его тогда за город, чтобы выбить информацию, которой у него не было. Когда же до них дошло, что ее у него не было, то вернули его на место и без вопросов заплатили неустойку, о которой он их не просил.
И мне неинтересно абсолютно. Я давно уже засунул руку Оксанке в трусы и двигаю в ней, уже мокрой и сочной, а она делает вид, будто ничего не происходит. Мы прижаты животами к столику, и Паше из Москвы условно не видно. Кажется, он забил на нее, он ушел в переживания драматических нюансов своего бизнеса. Кроме того, мы все уже готовы. А я готовее, спорим. «Трахнуть хочу тя» - даже не шепчу - говорю ей на ухо. «Если щас же отсюда не свалим, я тя прям здесь... на столике... и пусть все смотрят». А у нее глазки окосели окончательно. Она слабо и нежно улыбается, словно я сейчас сказал нечто романтическое о том, как красиво наблюдать за дождевыми капельками, падающими в море.
Он говорит, что завтра ему лететь домой. Нет, я не радуюсь, я понял, что мне пофигу. Лети. Не лети. Мне фиолетово. Чувак, я тебя не боюсь. И вообще никого. Я не знаю, что это было со мной сегодня днем, но понял, что это осталось теперь далеко за горами... за вулканом Тейде... еще дальше... где-нибудь по соседству на Фуэртевентуре... или на Ланцароте... где так же неимоверно скучно, как и здесь.
Мы провожаем его, а потом плетемся к себе. Все мысли и переживания этого бесконечного дня запутались в моей башке в какой-то плотный клубок, и я даже не пытаюсь начинать его распутывать. Я мертвецки пьян и вместо каких-либо слов я молниеносно, чуть только закрывается дверь, валю Оксанку лицом на кровать, задираю ее оранжевое платье и въезжаю в нее сзади... или сверху... это как посмотреть. Кажется, в итоге хорошо нам обоим. Я не помню.
Что это так режет глаза. А... Это предпоследний день нашего пребывания здесь. Предпоследний день нашего первого совместного отпуска. Вчерашний дождик прошел прочти незамеченным, утром следы его на песке из Сахары нужно уже искать. Как уже совсем скоро нужно будет искать и следы нашего отпуска.
А как он прошел, наш отпуск? Об этом мы с Оксанкой почти не разговаривали. Мы вообще мало с ней разговаривали из-за... А похрену. А сегодня я не собирался ни работать, ни говорить что-то, ни, не дай боже, ехать куда-то. Проснувшись, как мне кажется, рано утром, я понимаю, почему. Мне очень-очень хреново, как пацану, который не знает еще своего лимита и просто тупо нажрался прошлой ночью. Кажется, Оксанка выпила гораздо меньше, потому что уже успела сходить искупаться и даже позавтракать. Благодаря этому, у нее хорошее настроение.