— А другие по другим делам. Мы же клейменые, если элфие́ прикажет, поперек не пойдешь. Клятва не даст. — Белобрысый отогнул ворот и показал Лорке проступающее на коже пониже ключицы темно-багровое тавро — смыкающиеся в звезду цветы и шипастая ветка по кругу.
— И нас тоже так? — она прикрыла ладошками место у себя на груди, куда стала бы печать.
Возница хохотнул и посмотрел по-иному, разглядывая Лорку с головы до пяток.
— Нет, пригожих девок они по-другому клеймят, — и рассмеялся в голос. — Иди давай, а то в пути никто не пустит, пока на дневку не станем.
Лорка метнулась к малиннику. Девки уже возвращались. И тут та, с пушистой светлой косой, Лорку за руку взяла.
— Что?
— Сходить с тобой? — предложила она и, не дожидаясь согласия, оставила подругу и пошла рядом. — Я Ива. Меня на откуп отдали, а ты как здесь?
— Сама, некому больше было, — ответила Лорка, и вдруг так ей себя жалко сделалось, едва не до слез.
— Давай живее, а то заругают, — поторопила новая подружка.
Лорка проглотила и слезы, и жалость и нырнула в малинник. Нос встретился с узорчатыми латами и мгновенно занемел. Близкие слезы будто только и ждали, хлынув из-под прижмуренных от внезапной боли век.
— О, тан каа́н[2]! — раздалось над Лоркиной головой. — Опять ты!
Поднятая рука с серебряным ликом опустилась. Острые скулы, тяжеловатый подбородок, густые темные брови, раскосые глаза. У ан’ха́лте Вере́я они нежданно оказались цвета теплого янтаря.
Из кустов Лорка выбралась красная, как свекла, потому что элфие́ невозмутимо поодаль ждал, пока она свои дела сделает. Цапнула Иву за рукав и быстренько прочь, едва не бегом. Подружка молчала ошарашенно и оглядывалась через шаг на идущего следом Вере́я, Лорка же чувствовала его взгляд между лопаток, и утихшие было щеки и уши снова начинали полыхать.
___________________
[1] Элефи́ — дитя, ребенок.
[2] Тан каа́н — дословно прерванное время, конец, считается просторечным и используется как ругательство.
Глава 3
Глава 3
Следующие четыре дня были похожи один на другой. Лорке начинало грезится, будто она всю жизнь провела в телеге, привязанная к борту. Ныли ноги от долгого сидения, и спину ломило, будто полола весь день. И в баню хотелось, или хоть в реку, и рубашку сменить. То́маш снился вторую ночь, плакал и звал, сердце выпрыгивало от беспокойства, и она просыпалась в серых сумерках, ждала пока солнце встанет. С ней по-прежнему почти не говорили. Только Ива и еще пара девок, но они рядом сидели и, как ни дичись, все время молча не проведешь. В тот день, как Вере́й ее из леска провожал, вообще все глядели странно.
— Смотри, а то и себе возьмет, — сказала Ива. — Наблюдает коршуном.
— Пустое, зол он на меня просто. И с чего взяла? Глаз не видно.
— Может и пустое, только все равно от злобы не так смотрят, — она поерзала, устраиваясь, и зашептала на ухо: — А я бы и не против. Они, говорят, красивые все, краше наших.
Ива продолжала говорить, но Лорка уже не слушала. Вытянув шею, она пыталась рассмотреть идущую впереди телегу. Она тогда не ошиблась, Гринь был среди парней. Как-то на дневке она хотела подойти, но ей не дали. Один из Стражей преградил дорогу и молча ждал, пока Лорка вернется к девкам.
— Ты чего? — шипела потом Ива. — Еще решат, что у тебя там дружок.
— И что?
— Вот глупая! Раз дружок, то можешь быть не чиста, и тогда забудь про хорошее место, отправят в кухню или еще куда, будешь до смерти сковородки чистить. А к себе они только девиц берут.
— Откуда знаешь?
— Я в корчме работала, там народ разный бывает из города и из Земель иногда, говорят всякое, — Ива напускала на себя важный вид, но Лорке делалось смешно. — Только вот не пойму, что они нас сразу вязать не стали, а только на второй день.
Лорка сначала плечами пожала, а потом подумала, что сразу и незачем было, ведь сказали тогда на торжке, что за беглеца родичи вдвое ответят. Сбежал бы кто — в веску было быстро вернуться и долг стребовать.
Иногда девки брались петь, чтоб не так скучно было. В черед пела и Лорка. Она все о То́маше думала, и сама собой мамину песню начала, которую ему вместо колыбельной пела. На элфие́н’риа.