«Сбе́гали на торжок. Ноги крапивой обстрека́ли, а новостей — шиш да немножко. Только и прибытка, что тряские коленки».
То́маш сидел на лавке, подобрав ноги, и тоже помалкивал. Две отжатых тряпки спустя он не выдержал и снова спросил:
— Лорка, это что, эльфы, да?
Девушка закончила с полом и села рядом с братом.
— Да, То́маш. Это они, только правильно говорить элфие́.
Голос, произносящий это «элфие́» слышался, как наяву.
Когда То́маша еще не было, а мама была, Лорка два года подряд ходила в школу при молельном доме. Там учили грамоте: Уложению Хранителей, счету и литерам, своим и элфие́н’ри́е. Уложение вдалбливал жрец, нудный длинный лысый мужик с дряблой шеей и блеклыми, как у снулой рыбины глазами, а остальному учил весковый грамотей Лексе́н. Тот был молодой, волос носил длинный и по городской моде вязал на затылке косицу. Учил хорошо, но мог вытянуть поперек спины розгой за баловство или невыученный урок.
Со всей их Вы́гони, а вёска была большая, сорок дворов, ближних Со́сенки и Кре́пи не набиралось и двух дюжин учеников, а уж девок и вовсе можно было по пальцам счесть. К чему девке грамота? Учись хозяйство вести, у печи управляться, шить, да прясть, а замуж пойдешь — за мужем ходить, да деток растить.
— Не эльфы, неучи, а элфие́, что значит «долгоживущие», — вещал грамотей, расхаживая перед тремя рядами парт, время от времени останавливаясь и покачиваясь с носка на пятку. — Вот наш Грин вырастет, поедет в город с отцом на ярмарку, а там, в толчее, тин элле́[2] ногу-то и оттопчет. Как извиняться будешь, Гринька?
Рослый сын лавочника и купца Ерми́ла мучительно краснел, пытаясь выдавить чужинские слова. Грамотей кривился, будто у него кто над ухом гвоздем по стеклу возил, в классе хихикали, а кто и в голос смеялся. Гринька краснел еще сильнее, смотрел в пол, получал от Лексе́на задание и шел к доске, где долго скрипел мелом, выводя непослушные литеры и не мог понять, на кой ему сдались эльфские глаголи. Как, впрочем, и большинству сидящих за партами.
Лорка никогда эльфов не видела, чтоб вот так близко, а без своих серебряных масок они вообще в землях тинт, так на их языке звались люди, редко появлялись. Девушка покатала слово на языке, как сухую горошину. Тинт. Так звенела струна старой лютни, на которой играла мама. Всегда только одну песню на элфие́нʹриа. Лорка потом сама ее перевела.
Лютни не стало в тот же день, что и мамы. Отец разбил, чтоб не помнить, как служки из молельни заворачивали маму в серый саван, как тянули «прощание» собравшиеся во дворе весча́не, как выносили, как сыпали пеплом дорогу от крыльца к жа́льнику.
Лорка не была ни на погребении, ни на тризне в молельне, нужно было смотреть за новорожденным братом. Руки дрожали, такой он был маленький и тихий. Почти не плакал, хотя другие младенцы, которых Лорке видеть и держать доводилось, орали так, что уши закладывало. Брат не плакал, и Лорка не стала. Она потом, когда никто не видел.
Отец вернулся с тризны, страшный и черный, похожий на беспокойника мертвым застывшим взглядом. Долго стоял посреди комнаты, а потом чужим голосом сказал:
— Кончились твои гу́льки, дочка, ты теперь тут хозяйка. — Снова помолчал, разглядывая кряхтящий кулек у нее в руках, и спросил: — Как мало́го назвала?
— Та́эм илле́н[3], То́миллен, так мама хотела, — ответила она, замирая, и торопливо добавила, — То́маш.
Больше Лорка в школу не ходила. Первое время ей было странно. Постоянно вспоминался класс и стол, за которым она сидела, и Лексе́н, проверяющий письмо, а особенно кабинет, где у грамотея книжки стояли. Много, во всю стену и на другой немного. Лорке нравилось смотреть, как Лексе́н книги выбирал. Он шел вдоль полок, и его чересчур тонкие для мужчины пальцы скользили по книжным бокам, будто гладили или здоровались. Потом рука замирала, найдя нужное, и книгу протягивали ей, Лорке. Читать можно было только в кабинете или в классе. Лучше в классе. Там у Лексе́на не бывало таких странных глаз, как будто в них цвет пропал.
А потом он ей книжку отдал. Не подарил. Так и сказал, что возвращает, что взял. Позже Лорка поняла, что книжка когда-то была мамина.
______________________
[1] Здесь и далее эпиграф из книги протопопа Сильвестра «Домострой».