Глава 2
Глава 2
Лорке снилось, будто она в школе и в наказание за провинность выводит на элфие́н’риа слова, из которых ее имя сложилось: ллоэ́й — судьба и риэлле́н — предназначение. В классе холодно и сумрачно, стены поросли шипастыми лозами и колючими темными ветвями. Окно тоже завешено ветками, оттого и темно, и светцы не горят. Стоящий напротив Лексе́н тоже в лозах. Побеги торчат из карманов, высовываются из-под полы, оплетают руки и шею, выглядывают из волос.
— Не верно, — говорит Лексе́н и пальцев Лорки, в которых зажато писало, касается указка. — Назови три основных типа слов в элфие́н’риа.
— Слова сути с окончанием на твердь, слова признаки с окончанием на голос, и слова движения, окончание вари… вери… И те, и другие есть. И исключения, — сбиваясь, бормочет Лорка, опускает глаза и видит, что литеры на листе плывут, и она не может понять, где и что не верно.
— Твое имя, Предназначенная судьбой, такое исключение, — указка вновь касается пальцев, и они немеют. Писало скатывается на пол и тонет в прорастающих сквозь пол побегах и листьях.
Лозы, что оплетают Лексе́на, покрываются бледно-розовыми цветами. Грамотей смотрит поблекшими глазами и продолжает говорить, но его уже не слышно, потому что изо рта прорастает побег и тоже распускается цветком. Беззвучно сыплются лепестки, превращаясь на лету в невесомые хлопья пепла.
— Ка́йлиенʹти Лло́риен, аст лите́, — гулко и звонко звучит позади голос брата, и Лорка оборачивается. — Сестра моя Ло́риен, прошу тебя.
И нет уже ни Лексе́на, ни парты. Вокруг двор, усеянный пеплом, от дома осталось только крыльцо и ступени. То́маш, поджав одну ногу, прыгает по крыльцу в спальной рубашке и там, где босая ступня касается досок, проступают тускло тлеющие головни, покрытые, как плесенью, белесым налетом.
— Братик, — шепчет Лорка и тянется к его макушке.
То́маш замирает прямо на углях, стоит, не шевелясь и голову набок склонив, но как только Лоркины пальцы касаются волос, руки немеют от холода, и все рассыпается пеплом. И То́маш, и крыльцо. А из серого растут колючие черные ветви с бледно-розовыми цветами.
— Прошу тебя, — шелестят облетающие цветы голосом брата.
Крик замер в горле, и Лорка подхватилась. Прижала выстывшие до бесчувствия руки к колотящемуся сердцу. Левую дергало. Под повязанной То́машем на прощание красной нитяной тесемкой рдел ожог. Сердце снова зашлось, и тут ее словно водой окатило. Холодные глаза элфие́ смотрели прямо на нее, словно душу вытянуть хотели.
Страж лежал на подстилке из ветвей и травы на другой стороне маленькой поляны. На боку лежал и, подперев голову рукой, ее, Лорку разглядывал, как диковину какую несуразную или муху в крынке с молоком. На рубашке сбоку расплывалась красным от раны, но элфие́ словно не чувствовал. Чуть головой качнул, когда Лорка с себя поддоспешник Стражев потянула, слитным движением поднялся и, не шелохнув ни веточки, скрылся среди кустов бузины и ракитника.
Они набрели на полянку, когда уже стемнело совсем. Вернее, Страж набрел, а Лорка следом. Она едва успевала за его широким шагом, но белеющая в темноте рубашка, испятнанная вдоль спины кровью, сочащейся из раны на голове, не давала потеряться. В расщелине Лорка сбила ноги о камни и руки все исцарапала, на влажный сарафан сора нацепляла и замерзла окончательно. Она так стучала зубами, что если навьи и прятались по теням, то поостереглись бы вылезать.
Оказавшись на полянке, элфие́ наломал веток для лежанки и травой поверх постелил. Для себя. Лорка сама себе ночлег устраивала. Долго возилась, не переставая зубами стучать, а потом в нее элфие́ одежкой кинул.
— От тебя слишком много шума, тинт, — словно пропел он, откинулся на своей лежанке и глаза прикрыл.
— Аст аэ́н, тин элле́, — едва не прикусив язык пляшущими зубами, извинилась Лорка и завернулась в плотную, неожиданно сухую и пахнущую травой ткань. Поддоспешник, длинный непривычного кроя кафтан, с высокими разрезами по бокам, достающий высокому Стражу до колен, Лорку почти всю укрыл, а если ноги подтянуть, то и всю.
Она едва успела по утренним делам сбегать, как элфие́ вернулся. Рубашка на нем была мокрая и чистая, рана на лице поджила и почти краями сомкнулась, хотя всего ночь прошла. Лорка бы тоже умылась, ей стало стыдно за свою изгвазданную одежку, обтрепанный по камням подол, косу разлохматившуюся… Сбитые ноги ныли, но поделать с этим ничего нельзя было, только терпеть.