— Ясного дня, тин элле́, — пролепетала Лорка и потупилась под пристальным взглядом.
Вот интересно, он сам на зорьке встал или это она его разбудила, когда говорила во сне. Тревожная греза уже и не помнилась почти, только что То́маш был и Лексе́н, что было страшно, и все в пепле, как дорога к жальнику, а сквозь пепел — цветы. Сон прошел, а след под плетеным оберегом остался.
Элфие́ собрал оружие свое и пошел. Молча. Лорка за ним, как кутенок на привязи. Смотрела на болтающуюся ниже спины косу и саму спину, боясь отстать, и от того спотыкалась. Идущий впереди Страж веток не придерживал, и ей уже раз сколько по лбу прилетело. Вот же! Как так можно?
Внезапно вновь вышли к реке. В другом месте, не там, где их выбросило. Здесь у берега было совсем спокойно и песочек. Ярилось только на самой стремнине. Страж протянул руку. Лорка догадалась, что он одежку назад требует. Сняла, а этот бесстыжий вдруг из рубашки своей, уже сухой, вывернулся и, в комок смяв, бросил, будто с него убудет нормально подать.
— Приведи себя в порядок и переоденься, смотреть гадко, — и ушел, на ходу набрасывая поддоспешник.
— Так и не смотри, — буркнула она в ответ, — надо больно.
Сразу спохватилась, вспомнив, что слух у элфие́ получше людского, а потом решила, ну и пусть слышит. Она его, считай, от смерти спасла, а он хоть бы спасибо сказал. Вон Вере́й суровый с виду, а гадостей не говорил, в доме разве, а в дороге — никогда.
Их если рядом поставить, то ан’ха́лте взрослым смотрелся, а этот — молодой парень не старше Гриня, да еще и гонорливый, будто девица из города. Что с ними со всеми стало? И с Гринем, и с Вереем. Пусть бы обошлось.
Вспомнилось, как Ива на плечи заглядывалась. Была в медовокосом какая-то неправильность, которая отличала ан’ха́лте от других Стражей.
За этими мыслями Лорка быстренько разделась и прямо голышом в речку плюхнулась. Выскочила почти сразу, колотясь, обтерлась своей рубашкой и Стражеву сухую на себя натянула. Стыдобище — коленки видно, зато ткань плотная, хоть и тонкая, и к телу приятная и так же, как поддоспешник, травой свежей пахнет. Свои рубашку с сарафаном оттерла, как могла, песком и руками, отжала и на камушке разложила. Стыдно было еще и от того, что она в чужой нательной рубашке, пусть и стираной, но чужой же, да еще и мужской в придачу.
Солнце поднялось и стало тепло. Хотелось есть, и чтоб унять разошедшийся живот, Лорка напилась из речки. Вода была вкусная и немного язык щипала, как кровь элфие́… Щеки тут же вспыхнули, и вспомнились гладкие губы и кожа, что шелк, под рукой, и холодные наглые глаза, голубые с зеленоватой искрой. Вот как сейчас.
Страж молча стоял в десяти шагах. Захотелось сразу коленки прикрыть и сбежать подальше. Особенно когда подошел и сунул ей в руки кулек из широкого травяного листа, а сам к камню, где лежал сарафан придвинулся. Шевельнулись губы, и Лорка увидела, как мокрая ткань светлеет, высыхая. Ух ты! Вот так чудо!
— Ешь, — приказал он, — одевайся и пойдем.
В листе оказались белые сладкие корни. А сарафан Лорка натянула прямо поверх Стражевой рубашки, потому что ее рубашку элфие́ не отдал. В руке помял, а потом когтистой перчаткой на бинты распустил и перевязал сочащийся сукровицей бок.
Через лучину или две, Лорка не могла точно сказать, он прошли границу. Или раздел, какой у тени со светом бывает. В ушах прижало и отпустило. Лорка вскинула глаза — все вокруг: редкий лес, кусты и камни, трава и выглядывающие несмело головки цветов — сделалось другим, словно красок плеснули. Даже небо было ярче, не блекловатая выгоревшая летняя голубизна, а отчаянная весенняя синь.
Элфие замер, а потом вдохнул глубоко и сладко, будто до этого не дышал вовсе. Из рукава на запястье Стража соскользнул витой браслет, задержался, сам собой разомкнулся, и быть бы ему в траве, но элфие́ ловко прикрасу мизинцем отловил, хмыкнул, разглядывая и спрятал в карман штанов. Плечи развернулись, словно ноша с этих плеч свалилась, качнулся на ремнях в узорчатых ножнах грозный меч.
Не меч, мысленно поправила себя Лорка, скаа́ш, скае́’аше́[1], младший брат.