Чаша скорби была в нише, скрытая каменными крыльями Хранителей. Светлая, А́на, смотрела с укором, темный, Я́нэ, словно подначивал, и обе рогатые драконьи головы вид имели весьма выразительный. А возможно, это все то же трижды клятое ягодное вино, потому как откуда на каменных мордах возьмется выражение.
Утешив себя и мысленно заверив, что каким бы ни было обещание, его нужно выполнять, Таэре́н легко преодолел хлипкую храмовую защиту, нащупал магией рычаги скрытого в стене поворотного механизма, и крылья статуй, белое и черное, распахнулись. Чаша из темно-зеленого малахита с золотистыми прожилками выехала из ниши и встала на место.
Таэре́н поместился бы в ней целиком и еще бы место осталось.
— Давай, тиэнле́, окропи сосуд живительной влагой! — подначил Ка́йтвиен и рассмеялся так, словно не о воде говорил, а о других жидкостях, о которых в храме даже думать не пристало.
Таэре́н наполнил. От души. А в придачу к чаше все имеющиеся в пределах территории Э́йсти Тиэ́н сосуды, включая водостоки, светильники и сапоги. Даже когда у него самого в сапогах захлюпало, тиэнле́ еще не понял, чем ему это грозит. Тогда весело было. А зря. Потому, что Светоч принимал отчет глав домов в Зале церемоний и мероприятие затянулось.
Отец швырнул в него «трезвостью» и лично проследил, чтобы младший наследник извинился перед каждым прямо в дверях пиршественного зала, куда главы семей отправились после обсуждения дел слегка поскрипывая влажными голенищами. Потом, после ужина, на котором пришлось присутствовать, Таэре́н избавлялся от воды в непредназначенных для жидкости местах под равнодушным взглядом отца.
Голова гудела, Таэре́н изо всех сил надеялся, что этим все и закончится, однако рано утром Светоч опять изъявил желание встретится. В храме.
— Ты давно не радовал меня, сын, — произнес владыка Земель Элефи́ Халле́.
Таэре́н стоял прямо перед ним, но взгляд отца был устремлен на фреску, изображающую явление Единого в пламени Хранителей. Пауза затягивалась, тиэнле́ молчал. Светоч умел и любил строить фразы так, что любое слово, сказанное после, выглядело либо упреком, либо оправданием.
— Ты извинишься перед главами семей завтра на приеме.
— Разве я не сделал этого вчера?
— Вчера пострадало только их самолюбие, а нужно, чтобы пострадало и твое, иначе урок не будет усвоен, — продолжил отец. — Сама по себе шалость не зло, хоть и не благо. Но ты допустил несколько неприемлемых ошибок. Ты был пьян, вел себя недопустимо для своего статуса, потерял контроль над силой, осквернил священное место. В храмах Элефи́ Халле́ Чаши скорби касается лишь вода Истока и никакая другая. В храмах тинт только сок дерева фьемаэ́ль[4].
— Какое нам дело до храмов тинт, — отозвался Таэре́н, — они вольны придумывать себе какие угодно обычаи, пока выполняют, что должно.
— Свет и Явь едины для этого мира так же, как Уложения Хранителей, — холодно продолжил Светоч и поморщился, то ли от дерзости и необразованности сына, то ли просто венец жал. — Кого наставления не берут, того со двора прогнать.
— К чему цитата?
— Это твое наказание за пренебрежение обычаями. Ты отправишься в Ллоэти́н на год, вместе с ан’ха́лте Вере́ем, он как твой наставник, тоже наказан. Он заменит следящего в Службе Порядка и Надзора, а ты поучишься уважению.
— Ты говорил еще об одной ошибке, Светоч.
— Все верно. После того, как ты принесешь извинения, на тебя наденут живое серебро с дополнительным запретом использовать магию в присутствии тинт, ровно на год. Я не стану говорить с тобой, пока наказание не будет исполнено в должной мере. Надеюсь, что спустя год, ты все же сможешь меня порадовать. Свет и Явь, тиэнле́’аше.
— Свет и Явь, отец мой, — отозвался Таэре́н, поклонился вслед уходящему родителю и вдруг понял, что с момента первого совершеннолетия, когда элфие́ официально перестают считаться детьми, Светоч ни разу не назвал его по имени. Брата называл, а его — нет.
________________
[1] Тьейш — дословно маленькая заноза; тье — шип, айше́ — маленький.
[2] Ка́йтвиен тен’Ша́йти— дословно первое слово (кайте — первый, виен — слово), из дома Клевера.