— Ты, это… За что?
— А то не знаешь?
— Так сам же решил, никто в спину не пихал.
— Не пихал, — подтвердил Дамья́н и руки за опояску сунул, чтоб искуса еще раз стукнуть не было, хотя кулак чесался, — да только я просил надзорщика эльфского связать и так оставить, а вы, навьи дети, прирезали. За своих земельных они бы ничего не сделали, чай ро́бы[1] у них, что мухи, помрут — не заметят, а за своего душу вынут.
— Так не возьмут ничего, людей только. Один из рода, не старый.
— Из рода один, говоришь? — опояска затрещала, и староста опасливо отодвинулся. — У тебя в роду сколько? — Кипело у Дамья́на. — Три семьи кровных и прижилы́х еще, а в моем? Дочка да сын голопятый? Самому идти? А, Гавр? Что молчишь? Как «за зерном» ехать, так соловьем пел.
— Не возьмут тебя, старый ты им, сказано же, возраста лета и до конца срока его, а ты, того, не летний, в самую осень уже. Вон, дочку пошли, она у тебя смазливая, пристроится. Все одно не возьмет ее тут никто.
— Это почему?
— Так мамка порченой крови была, с эльфами мешаной. И дите такое же. Или, думал, не знал никто?
Опояска треснула, хрустнул старостин уже однажды ломаный и оттого кривой нос.
* * *
Корову Лорка сама повела, То́маша посадила лучину щепить, и чтоб пока плетенку не наполнит, с места не вставал. А на обратном пути на Гриньку наткнулась. По щегольскому виду и накрученной на палец измочаленной травине поняла, что нарочно поджидал и давно. До дома оставалось всего ничего, можно было через неогороженный общинный сад прошмыгнуть, но купцов сынок ее уже заметил. От яблони отлепился и навстречу пошел. Улыбается. Рубаха нарядная желтая с красной вышивкой… Сердце екнуло.
Лорка всегда мамину руку в шитье узнавала, хотя та вышивала редко, больше кружево плела. А кружевницей она была знатной. Заказы брала из города, для барышень. Одна такая даже сама приезжала. С двумя охранителями. Да не в повозке, а верхом, в платье эльфийском, и волосы так же плела — в косы, с цветами и каменьями. Денег сулила много, чтоб мама к ней в работницы шла, и ей одной только плела и жила там же, в городе. Так вот семьей и взяла бы. Лорке тогда сразу замечталось про библиотеку, про которую Лексе́н говорил, что книжек там тьма всяких, целый дом с храм размером, а то и больше. Отец отказал. Ему, охотнику, что в городе делать?
Книжки Лорка любила очень. У нее была одна на элфие́нʹри́а. После маминой смерти тяжко стало, отец книжку и продал. И то кружево, что мама для нее, для Лорки, на свадебный покров плела. Мамины кружева дорого стоили.
Отец после тризны едва не запил. Из дома в лес уходил на весь день, возвращался заполночь, под навьи песни, без добычи совсем, а Лорка все одна и одна, То́маш только в люльке. Сначала вдовая тетка Ю́на приходила, как раньше, когда мама была. Мама по дому мало что делала, ей руки портить нельзя было. Отец Юне платил. Тетка приходила с двойняшками, все-все делала и Лорку поучала. А как платить нечем стало, так больше и не ходила. Иногда только, когда Лорка еще совсем ничего про детей не знала. Теперь знает. Книжку все равно было жальче, чем кружево.
А на то девятидневье, в четверик, отец поехал в город за зерном. Вернулся странный, без зерна, и книжку привез, такую же, как была, только новую совсем, она еще красками пахла. Лорка ее только два раза всего доставала.
— Лорка, — заговорил Гринь, — смотри, что дам? — И сунул ей в руку шуршащий кулечек. — На сиделки в осьмицу придешь? Ждать буду.
Лорка потупилась. Угощение-то, считай, взяла. А и все равно пойти собиралась. Отец отпустит, всегда пускает.
— За гостинец спасибо. Пойду, — ответила она, чуть отступая. — И на сиделки пойду. И сейчас пойду тоже, работы много.
Гринь снова заулыбался, будто ему сребник посулили, за ленту в косе цапнул.
— Пусти, — попросилась Лорка. — Пора мне.
— Красивая ты, у меня в груди жмет, как вижу, — Гринь вдруг сделался серьезным, а Лорка смотрела на его губы, которые были аккурат напротив ее собственных. Поцелует еще, как потом?