— Чего с ребятами на косу не пошел?
— Ну их, — дернул загорелым худым плечом брат и с удвоенной силой зашлепал рубашкой по воде.
— А что сказать-то хотел.
Брат тут же оживился, забыл детские горести и едва не упустил отцовскую рубашку, тонкую, еще мама шила и вышивала по вороту узором из лозы. Поймал за рукав, отжал и в корзинку к чистым сложил. Последняя.
— Я знаю, зачем эльфы… элфие́ к нам приехали.
— Где слышал?
— Не слышал, знаю. Ну, подумал. Помнишь, на то девятидневье, когда папка еще в город ездил, обоз из Земель разорили?
— Какой еще обоз?
— Да эльфский же, говорю же, из Земель! Я Ваской и Спасом у корчмы в камушки играл. А жарко было, вот дядька Илий дверь и открыл. А там проезжие сидели с краю, один потом пива напился и в бурьяне спал, с мечами, и лук у одного был, чуть не с меня ростом! А! Ну да! Так они говорили, что кто-то обоз разорил, и обозники все мертвые, и элфие́, что надзирающим ехал, тоже. И что дурной смертью убили, сетью связали и закололи.
То́маш замолчал, а потом зашелся смехом и, хватаясь за живот, завалился на спину, подрыгивая ногами с белесыми, размякшими от воды пальцами.
— Чтоб тебя навий схватил, балда!
— Ой, не могу, — не унимался брат, — ты б себя видела! Рот открыла, глаза плошками и руки к груди прижала, точь-в-точь как Цветка-дурында, когда Гринь по улице идет. Аха-ха!
В Лоркиных действительно прижатых к груди руках была То́машева рубашка, которую она тоже прополоскала. Этой самой рубашкой, отжатой от воды, но все еще влажной, То́маш по дрыгающимся пяткам и получил.
— Ой! Не дерись! — Брат сидел спокойно, но губы его, все еще темные в уголках от смородины, то и дело разъезжались. — Если Гринь тебе опять гостинчик принесет, дашь?
— А ты вот пошути еще и узнаешь. А про обоз не врешь?
— Не вру. Мне еще про то пасечникова Ви́кта говорила. Дядька Вито́к на ярмарке в восьмерик был и ее с собой брал, так она слышала, как он с другими весча́нами, кому в нашу сторону в вечер обратно ехать, договаривался, чтоб не одному, а то, мол, будет, как с обозом эльфьим. — Вздохнул, сел на край и ноги в воду бултыхнул. — А что на торжке говорили?
— Что людей заберут. Наказание такое.
— Думаешь, из наших кто? — оторопело спросил То́маш.
Лорка пожала плечами.
— Думаю, — сказала она, — никто и разбираться не станет. Но за беглецов вдвойне спросят.
— А хочешь, и ты купаться сходи, пока нет никого, там дальше пя́точка без камыша и песок на дне. Знаешь? А я тут посижу, посвищу если что.
Было уже жарковато, да еще бельем намахалась. Сорочка липла к спине и ко всему прочему тоже, поэтому Лорка долго раздумывать не стала. В камышах нашлась едва заметная тропка. Заросло почти Она бы сама не нашла, если бы То́маш не подсказал.
Тропка вывела к пя́точке, по-другому и не назовешь, — желтый песчаный язык скатывался с пологого, поросшего мягкой травой берега и уходил под воду. С обеих сторон по берегу чистое место скрывал камыш, а травяную поляну обступали ивы. У берега трава была короткой и мягкой, ближе к деревьям вздымались метелки тростника. Лорка сдернула опояску, быстро стянула сарафан, в одной сорочке вошла в воду по грудь и замерла, поводя руками.
Руки в воде казались тоньше, как не ее. Коса намокла и оттягивала голову. Тонкое белое полотно прилипло к телу, и Лорка присела. Ей от чего-то стало стыдно видеть себя, сквозь сделавшийся прозрачным от воды лен, округлую грудь с розовыми сосками, живот… В бане не стыдно, а тут вот… Течение колыхало подол сорочки, неспешно оборачивая его вокруг ног. Вода касалась ее везде, гладила. Сделалось ма́етно, будто кто на нее, Лорку, глядел, вот как Гринь перед тем, как обниматься лезть.
Она макнулась с макушкой. Разогретый на солнце затылок захолодило, вода освежила лицо, вымывая из головы стыдное. Сразу сделалось легче. Лорка приподнялась, изловила тянущуюся по течению косу и пошла к берегу. Там, уже стоя босыми ногами на траве, где скинула сарафан и опояску, собрала низ сорочки повыше и отжала. Надо бы и всю, но в камыш лезть не хотелось, там топко, и девушка пошла к ивам. Низкие густые ветки, что ширма, никто и не заметит, хоть рядом стой. Вот и она не заметила.