Рядом. Не стоял, лежал в высокой траве, опершись спиной на сложенный доспех, укрытый поверху расшитым плащом и еще какой-то одеждой, потому как на нем самом осталась только рубашка и штаны. Светлая коса, не то белая, не то золотая, так странно откликалось в волосах солнце, вилась по траве змеей. Серебряной маски, скрывающей лицо, не было, и на Лорку смотрели из-под темных бровей нечеловеческие глаза, не то синие, не то зеленые, прозрачные, как вода зимой, и такие же, как эта вода, холодные.
Глава 3
Глава 3
Кожа покрылась пупырышками, так стыло сделалось от этих глаз. И оторопь взяла — Стражи никогда лиц на людях не кажут, для них прилюдно маску снять, что голышом пройтись. И тут Лорка сообразила, что сама стоит в мокрой сорочке с задранным выше колен подолом, а на нее мужчина смотрит, хоть и элфие́. Она пискнула, выпустила подол и прикрыла грудь руками. Лицу было жарко, и ушам, и…
Элфие привстал и на локоть оперся, черная, будто угольком нарисованная бровь приподнялась. В глазах прибавилось прозелени, от чего они сразу сделались теплее. А еще стали до странного на Гриневы похожи, когда тот ее на сиделки звал. Рубашка, расстегнутая до пупка, обнажала плоский мускулистый живот и гладкую безволосую грудь с чистой, словно сияющей кожей.
— Сии́т ми ка́но[1], — голос-песня, тот же, что говорил торжке, хотя с чем ей сравнивать, других элфие́ она не слыхала, а Лексе́н, хоть и произносил слова на элфие́нʹриа чисто, почти как этот Страж, не мог похвастать таким голосом, от которого внутри все струной дрожало. — Инме́ калле́ ка́наеʹсиэ́л?[2].
Лорка даже рот приоткрыла от возмущения. Нравится ему! Хочет, чтоб она с ним?.. Вот бесстыжий какой! Как можно честной девушке такое предлагать? Муж с женой днем так говорить не станет, а этот — девке незнакомой, пусть бы и в одной сорочке.
— Сетене́ ми, — приказал элфие́, а потом по-людски повторил: — Подойди.
Встал, одним текучим движением, будто костей и вовсе нет лыбится, глаза совсем в зелень, как лист молодой, пальцы большие за пояс сунул, а штаны узкие, такие, что почти срам видно. И не жмет ему нигде! Лорка поспешно взгляд отвела, но успела заметить, как заинтересованная улыбка превратилась в препохабную. Захотелось похватать одежку и бегом бежать. А этот будто того и ждет, потому Лорка быстренько сарафан на непросохшую сорочку натянула и попятилась.
— Что, уже передумала? — даже человечьи слова он произносил странно, звонко и чисто, не по-людски.
И тут ее словно кто за язык дернул.
— Лите́ ми ка́ноʹинне́[3], тин элле́! — выпалила она и юркнула в камыши, где пряталась тропинка. А что? Правду сказала же, не нравится он ей, хоть бы и красивый, как картинка.
Мгновение тишины и вслед зазвенел смех, странным образом вплетаясь, что в птичьи песни, что в шелест камыша над Лоркиной головой, что в едва слышный шепот речной воды. А на полпути, Лорка поняла, что любимая, плетеная в десять рядов по маминому узору опояска из красных и белых нитей, осталась лежать в траве.
Брат обнаружился не доходя до мостков, в зарослях камыша и осоки. Он стоял по колено в воде и что-то увлеченно рассматривал, одна из штанин, которые он подвернул, перед тем как в воду лезть, раскрутилась и намокла.
— От такой охраны пол-избы вынесут и за второй вернутся. Свистун.
— Тихо ты, гляди вон! — и пальцем ткнул.
Серая лошадь стояла неподвижно, расплескав гриву по воде, но ушами на звук дернула и вроде даже глянула искоса.
— Стражева лошадь, видала? Значит, и Среброликий тут где-то, — зычным шепотом сказал То́маш, — потому и не свистел.
Лорка промолчала. Уж она-то точно знает, что тут. Вернее, там.
— Идем, — сказала Лорка, вытаскивая ленту из косы и повязывая сарафан под грудью, чтоб не идти в веску распустехой, а мокрая коса и так не расплетется.
— Белье где?
— Там, — То́маш махнул рукой в сторону мостков, продолжая разглядывать эльфийскую лошадь.
Лорка вздохнула и пошла дальше по тропке. Корзинка с чистым стояла в тени. От вески к мосткам спускались девки с такими же, как у Лорки, корзинками. Смеялись. Цвета старостина и две дочки бондаря Става, погодки, рыжие и в веснушках. Сзади завозился То́маш, поднял корзинку и Лорке в руки сунул.