Алексей пожал плечами.
— Я уж его обругал бандитом, так что все равно Он ничего не захочет делать.
— Он не такой обидчивый, — мало ли его ругают? Человек он спокойный, не злопамятный. Ну, так как же с цементом-то будет?
— Подождем еще до завтра, я сегодня постараюсь что-нибудь сделать.
Фабюк, тяжело ступая, вышел. Алексей придвинул к себе телефон и принялся дозваниваться. Его посылали из учреждения в учреждение, но он решил, что добьется своего.
Работа распалась теперь на две части: одна — это была настоящая работа. Грохотал бросаемый в железные вагонетки щебень, скрипели подъемные краны, по всей территории, как муравьи, сновали женщины. И это было ясно, просто, убедительно.
Но были еще и звонки, беготня, ожидание в приемных, переговоры с учреждениями, с заводами, был, наконец, Волчин и десятки ему подобных, и это пожирало массу времени и нервов, поглощало энергию и вместе с тем казалось бессмысленным и глупым. Хотя Алексей скоро разобрался, что главное заключалось как раз в том — в этой бесцельной, унизительной беготне по учреждениям, в которых засели комбинаторы, и что ему уже до конца придется вести с ними войну, дающую весьма умеренные результаты, потому что трудно разорвать липкую паутину дружеских связей, одолжений, общих интересов. Он старался спихивать эти хлопоты на Розанова, но это не всегда давало хороший результат: молодой человек не умел ссориться, не умел стучать кулаком по столу.
Но, словно вопреки всему и несмотря ни на что, работа подвигалась. Была проложена вторая линия узкоколейки, пришли новые отряды женщин. Из обкома прислали бригаду молодых техников-комсомольцев, и на строительстве кипела жизнь, белыми султанами вздымались мелкие взрывы, скрипели подъемные краны, со всех сторон бежали вагонетки со щебнем, с шумом высыпая свое содержимое в глубокие воронки, оставшиеся от взрывов.
Но и здесь возникали осложнения. Под холмами щебня наткнулись на плотные, твердые, как застывшая лава, слои бетона. Их не брал ни лом, ни кирка. Приходилось взрывать понемногу, осторожно, потому что ведь как раз там, под ними, мог быть котел, до которого они добирались, и взрыв мог повредить его. Алексей сам наблюдал за работой саперов, бегал, нервничал и, прежде чем успевала осесть пыль от взрыва, спешил проверить, не проникли ли чересчур глубоко. И снова росли груды обломков. Казалось, это никогда не кончится, это была какая-то бездонная пропасть, заполненная попеременно то мелкими осколками, то монолитными плитами бетона.
Изо дня в день копошились толпы работниц под прямой, спасенной стеной, как бы ища в развалинах драгоценное сокровище. И это сокровище могло быть — а может, его и не было.
Когда все заканчивали работу, Алексей еще оставался на территории электростанции. Ему не хотелось уходить. Его одолевало лихорадочное беспокойство. С неотступным Евдокимом, присутствия которого он уже не замечал, как не замечают собственной тени, он проходил по шатким доскам и садился на корточки над зияющей ямой, загадочной, как кратер вулкана. Там, внизу, по-прежнему торчали те же обломки бетона, кирпича, свернутые железные прутья, разбитое стекло.
«Где же ты? И есть ли ты? Будь, будь, будь!» — заклинал Алексей темный предмет, который, быть может, завтра или послезавтра, вынырнет из-под развалин. Он звал, как зовут любимую женщину. Нет, это не котел лежал там внизу, там лежало бьющееся сердце, живое сердце города. Алексею казалось, что если бы он соскочил вниз и принялся сам выбрасывать обломки, он сделал бы больше, чем до сих пор в течение почти месяца сделали все рабочие. Мускулы напрягались, он чувствовал в себе моментами дикую силу, хищную и стремительную. Броситься, рвать ногтями, выбрасывать фонтаном камни, почувствовать под руками теплые, гладкие формы. Но почему собственно теплые? Ведь котел лежит холодный и мертвый, и только Алексею предстоит оживить, согреть его. Алексею предстоит заставить его запылать горячим победным пламенем.
— Ох, и ждет он, бедняжка, ждет! — вздохнул Евдоким, опираясь на свою палку. Алексей уже не спрашивал — кто. Он знал, что они думают об одном и с каждым днем думают все более одинаково. Как на врага, смотрели они на разбитые, ненужные уже груды бетона, преграждающие путь, на горы осколков, на стальные балки, которые тормозили, мешали быстро отбрасывать обломки. Здесь, на развалинах разрушенной электростанции, он находил прежнего Алексея, свою молодость, в дерзком порыве рвущуюся вперед. И снова поднималась в душе тревога: а что, если там ничего нет — только щебень, осколки и лом?