— Эх, — вздохнул он.
Милиционер присел рядом и обнял его за плечи.
— А ты не вздыхай, не вздыхай… Что ж теперь?
— И охота язык распускать, — резко вмешалась Фрося. — Танцевать так танцевать… а то…
— Что правда, то правда! Давай, Степан, вальс, знаешь, тот, что вчера.
Степан играл вальс, Фрося танцевала с усатым слесарем из дома напротив, а милиционер резал толстыми кружками колбасу. Дворничиха встала.
— Куда же это, рано еще!
— Рано не рано, а мне пора.
— Завтра заходите, Лариса Семеновна, непременно заходите.
— Что ж, зайду, обязательно зайду.
Выйдя из комнаты, дворничиха пожала плечами. У своих дверей она столкнулась с Людмилой.
— Я хотела вас просить, Лариса Семеновна, одолжить мне на вечер корыто, надо кое-что простирнуть.
— Что же, берите, мне сегодня не нужно.
Она достала из темного угла корыто, выбросив из него какое-то тряпье. Сюда звуки гармошки доносились явственнее.
— Ишь, веселятся, — сказала дворничиха, сделав движение в сторону флигеля.
— Где это?
— Да где же? У милиционера… Первый муж вернулся!..
— Ну и как?
— Да ничего. Она с детьми перешла в кухню, а те вдвоем спят на одной кровати, и как только он со службы, сейчас же гармонь… А потом сидят и плачут все трое… Смех да и только…
— Да, трудно им…
— Чего там трудно? Что уж ее так припекло, сейчас же мужика искать? Подождать-то не могла? Нет, только тот пропал, сейчас и новый мужик, и еще ребенок, а вот теперь… Отлупил бы он ее как следует, лучше бы было, а то… «Фросенька» да «Фросенька» — и один и другой перед ней на задних лапках ходят… Потеха! Я вот двадцать лет без мужика живу — и ничего. А она — ишь, тут недолго и беде случиться.
Людмила невольно окинула глазами сгорбленную спину старухи, ее морщинистое лицо.
— Что же, молодая…
— Что с того, что молодая? И все были молодыми, а за двумя никто не бегал… А бывает, что пожилая-то и больше нравится, чем молодая! Потому она и степеннее и свой вкус имеет, а молодая — глупая, только беды наделает.
Людмиле не хотелось продолжать этот разговор. Она взяла корыто и вышла.
Напротив открыли дверь, и из нее вырывались клубы пара, слабо освещенные горящей в комнате лампой. По двору ковыляла в ту сторону, путаясь в длинной юбке, Фекла Андреевна.
— Кто там? — забеспокоилась Фрося.
— Это я, душечка, пришла спросить, нет ли у тебя немножко керосина, а то я было хотела чайку на примусе, а керосина-то и нет… Мне показалось, что в бутылочке еще осталось, а там уж ни капли… А то у тебя подогрею, печка-то еще топится, так я принесу чайник…
— Дай керосину, Фрося, он там за печкой стоит.
Фрося, хмуро поглядев на старуху, стала переливать керосин в маленькую бутылочку.
— Да ты не хлопочи, душечка, я лучше присяду, обогреюсь, а он тут на печке живо закипит.
— Нет, нет, у нас тесно.
— Я немного места займу… Вот здесь, в уголке, сяду…
— Вот вам керосин и идите своей дорогой. — Фрося сунула ей в руки бутылку.
— Что ж ты так, Фрося, — заступился Степан, но старуха испугалась и уже засеменила к выходу.
— А что? Что ей тут делать? — возмутилась Фрося. — Что она здесь сидит и высматривает? Чужой смерти дожидается, старая ворона. Уж я ее знаю, от нее ничего хорошего не жди…
— Какой смерти?
— Покойников ищет: очень уж она покойников любит, — серьезно пояснила толстая жена слесаря. — Какие бы ни были похороны, дождь не дождь, мороз не мороз — помчится… А видно, как похорон-то нет, так ей и тошно…
— Тьфу!
— Тоже еще — развели!.. Налей, Фрося, налей…
— Правильно, Аркаша, давай выпьем.
— Вот за это люблю я тебя, Степан, — выпить так выпить…
Они сели вдвоем, обнявшись, на кровати и любовались насупленной Ефросинией, которая хозяйничала в комнате.
— Эх, красавица, а, Степан?
— Что красавица, то красавица…
— Брови-то какие…
— Эх, брови… Как ласточки, верно, Аркаша?
Фекла Андреевна тихонько закрыла дверь и пошла обратно наверх. Но домой ей идти не хотелось. У двери Дорошей она остановилась.
— Прости, душечка, я вижу, что у вас еще свет, вот и зашла… Скажи-ка, нет ли у тебя огарочка свечки? Последний кончился, а еще совсем рано, ни спать ложиться, ни впотьмах сидеть. Разреши, я зайду на минуточку, а то лестница такая крутая, запыхалась я.
Людмила, подняв голову от корыта, неприязненно взглянула на нее.
— Садитесь, садитесь, только свечки, кажется, нет.
— А ты стираешь? Разве сегодня мыло давали?
— Давали.
— Беда с этим мылом! Как ни экономь, как ни береги, все равно не хватает… Сырое?