Зима кончалась, уже не нужно было греться — и Лиза лишилась предлога для посещений. Но однажды Алексей увидел на столе букетик фиалок.
— От твоей донны, — насмешливо объяснил Фома, и Алексей рассердился.
Но фиалки пахли лесом и весной, и в сущности лишь они помогли Алексею уяснить себе, что зима прошла, что кончились холода, что наступила весна, в приход которой они как-то перестали верить в длинные зимние дни. А весна в этом году наступила быстро, и Алексей чувствовал на лице упоительное дуновение ветра, словно веющее с цветочных гряд. Каштаны на улицах распускались, охватывая ветви зеленым пожаром листьев. На углах улиц белели в корзинах ландыши, трава становилась сочной и мягкой, звезды одуванчиков золотились в ней, как маленькие солнца. Кипела, расцветала, разливалась волнами благоуханная весенняя жизнь, и у Алексея мутилось в голове от цветов и запахов, от птичьих песен, раздающихся в парке, от этой первой весны, которую он переживал как-то иначе, чем прежние весны. Он бежал за город; лед давно сошел, и река неслась высокой буйной волной, сбивая к берегу грязную пену. Грусть сжимала горло; плыть бы по этой большой воде, несущейся в голубоватую туманную даль, идти по мягкой, покрытой зеленью земле, смотреть ночью на далекие звезды, чувствовать на лице степной ветер, ветер с далекого моря, радостный и теплый. Кричать во все горло, кататься в цветущих кустах, погрузиться в необозримые поля диких трав, полной грудью вдохнуть лазурный воздух далеких гор, которых он никогда не видал. Качаться на морской волне в белых гривах стремящихся к берегу волн, низвергаться с них в водяные бездны, в зеленую глубь, в кипящие пеной пучины.
В один из таких дней Алексей встретил в парке Лизу. Сначала он не узнал ее — в летнем зеленом платье, без шляпы, она показалась ему значительно моложе, чем тогда, зимой, закутанная в потертое пальтишко и вязаный капор.
— Алексей Михайлович…
Девушка стояла перед ним, залитая румянцем. Он остановился.
— Здравствуйте, Лиза. Не узнал вас.
— А я сразу, издали… Увидела и подумала — подойду. Может, я мешаю? — спросила она робко.
— Нет, нет, — с усилием выдавил из себя Алексей. Она шла рядом, стараясь поспеть за его крупными шагами. Они остановились у сбегавшего к реке заросшего кустами склона. Вода в реке отливала металлом и казалась неподвижной. Алексей засмотрелся. Девушка подошла ближе.
— Алексей Михайлович…
— Что?
— Я уже теперь на фабрике работаю.
— На фабрике?
— На кондитерской. Я подумала, что… — Она запнулась. Мяла в руках платочек. Губы ее шевелились, не издавая ни звука. — Подумала…
— Что?
— Что вы… что вы будете рады… А вы ничего…
Алексей пожал плечами.
— Конечно, я рад. Ну, и как там, на этой фабрике?
Она не ответила. Глядя на реку, девушка прошептала:
— Потому что… вы ведь знаете, Алексей Михайлович…
— Что я должен знать?
Ему было как-то не по себе. Разговор казался бессмысленным.
— Что я ради вас… потому что…
— Как это — ради меня? — не понял Алексей.
— Потому что я люблю вас… — бросила она вдруг решительно. — Еще тогда, с самого начала.
Он обернулся, словно от удара. Что она сказала? Внезапно с поразительной отчетливостью он осознал, что вот впервые в жизни кто-то сказал ему, что любит его. Девушка нервно теребила платочек в руках, кусала губы, веки ее дрожали, она силой удерживала слезы.
— Что вы, Лиза?
— Да, да, да, вы ведь знаете… Алексей Михайлович, я понимаю, я знаю… Но что вам мешает, я ведь ничего от вас не хочу… Я буду рада, хоть раз, хоть один раз, чтобы вы со мной, как с человеком…
Он не знал, как вести себя. Пожал плечами и быстрым шагом удалился, чтобы она не могла догнать его. Но она даже и не пыталась догонять. Алексей был уже в боковой аллее, как вдруг ему стало стыдно. В конце концов чем она виновата, ничего плохого она не сказала, а он оставил ее расстроенную, в слезах, не сказав ни слова.
Алексей вернулся. Но девушки уже не было. Он пробежал аллейку, глядя по сторонам. Две школьницы, идущие навстречу, засмеялись, видя его неуверенные движения. Злой, не глядя больше по сторонам, пошел он домой.
Но воспоминание о тех словах, на горке, уже не давало ему покоя.
Он стал присматриваться к женщинам на улице, к товаркам по институту, но все это было не то. Ни одна не была похожа на ту, которая могла бы открыть дверь в необыкновенный, волшебный мир.
В один прекрасный день он был в музее. Его внимание привлек женский портрет. Зеленые глаза, глаза той, русалочки прежних лет. Рыжеватые волосы легким облачком выбивались из-под небрежно накинутых черных кружев. На губах улыбка, лукавая, колдовская. В этом лице было что-то необычное и вместе с тем словно знакомое с детских лет. От нее пахнуло на Алексея зеленой мятой, речной волной, нагретым солнцем чебрецом. Он смотрел со сжавшимся сердцем. «Когда ты жила, Дама с портрета, какое имя ты носила, кому усмехались твои губы этой лукавой и нежной улыбкой? Кому ты говорила о любви и кто любил тебя?»