— Алексей Михайлович? Ох, как я испугалась… Зайдите, зайдите на минутку.
Он стоял в нерешительности.
— Я было вышел посмотреть, показалось, что кто-то кричит.
— Это там, у соседа внизу. Ничего, ничего. Заходите, как раз чай готов.
Он вдруг почувствовал, что не может оставаться один. Ему захотелось услышать человеческий голос, поговорить — все равно о чем, только бы оторваться от гнетущих мыслей.
— Разве на минуточку…
— Пожалуйста, пожалуйста… Такой близкий сосед, а еще не были у меня. Людмила Алексеевна иногда заходит, а вы…
Алексей удивился. Что общего у Людмилы с этой слишком интенсивно благоухающей духами соседкой? Однако он вошел. Отступать было поздно: только закрывая за собой дверь, он увидел за столом Феклу Андреевну. Тамара заметила, что Алексею неприятна эта встреча.
— Фекла Андреевна как раз собирается домой…
Старуха собрала со стола засаленные карты и положила их в черную, сшитую из шерстяной материи сумку.
— А мы тут вечерком погадали на картах. Я вот только выпью чайку — и домой. Пора ложиться. Самый здоровый сон до полуночи, а потом уже сколько не спи, все не то.
— Садитесь, Алексей Михайлович.
Он неохотно сел. Тамара с явным нетерпением наливала старухе чай, пододвигала чашку, стараясь поскорее от нее избавиться. Старуха внимательно следила за ними своими совиными глазами.
— А я и говорю: Тамара одна сидит, сосед тоже, кажется, сегодня один, зайти, говорю, пригласить. Если Людмилы Алексеевны нет, кто ж ему чаю даст? Поздно уж, наверняка чайку хочется.
Она мелкими глотками прихлебывала чай. Тамара открыла шкаф и достала тарелку с сухим печеньем. Глаза старухи блеснули.
— Печенье… Сухое, но я размочу в чаю…
— Может, вы лучше возьмете с собой, Фекла Андреевна? — предложила грубовато Тамара.
— Ну что же. В самом деле возьму с собой, дома потихоньку съем, а то что мне вам, молодым, мешать.
— Вы нам не мешаете, — сухо возразил Алексей.
— Нет… Я уж знаю. Старым старое, молодым молодое… Дай-ка, душенька, еще вот этого… Сама пекла? Очень удалось печенье, рассыпчатое… Ну, так я пошла, покойной ночи.
Тамара выпроводила ее в коридор, и Алексей слышал, как они перешептывались там. Ему стало не по себе. За каким чертом он сюда пришел?
Тамара вернулась и засуетилась у стола.
— Пейте, пейте, Алексей Михайлович, чай хороший, мне один знакомый с фронта привез. Хоть и говорят, что крепкий чай портит цвет лица, а я люблю.
— Вашему цвету лица, видно, не вредит, — нечаянно сказал Алексей и рассердился на себя, увидев, что это принято за комплимент.
Тамара улыбнулась и опустила глаза.
— Что вы, что вы… Раньше, до войны, действительно… А теперь…
На стене висела мандолина.
— Играете?
— Да, немножко, себе аккомпанирую.
— Так вы и поете?
— Так, по-домашнему… Когда грустно, лучше всего, запеть, на сердце легче становится, правда?
— Не знаю, я никогда не пел.
— Жаль, а я как раз думала: Алексей Михайлович, наверно, хорошо поет.
— Почему? — улыбнулся он.
— Не знаю, так… И голос у вас такой… точь-в-точь, как у людей, которые поют. Так, может, спеть вам?
— Пожалуйста.
Она сняла со стены мандолину и уселась в плетеное кресло. Заложив ногу на ногу, она показывала безукоризненные шелковые чулки и уже поношенные заграничные туфельки. Алексей опять невольно вспомнил, что о ней рассказывали. Зазвенели струны, слабый, но чистый голосок начал:
Алексей вскочил, едва не сбросив чашку со стола. Тамара испугалась.
— Что случилось?
— Почему вы начали это петь?
Она растерянно опустила мандолину на колени.
— Так как-то… Не нравится вам? Нет, нет, уже не буду… Я знаю, как это бывает, когда чего-нибудь не переносишь… Или какое-нибудь воспоминание, или что… Почему вы так побледнели, Алексей Михайлович? Может… У меня здесь есть немного наливки, попробуйте.
Алексей выпил наливки. Тамара оживилась.
— Я знаю, что-то вдруг кольнет человека… А вы даже побледнели. Какая-то тайна? Верно, любовная…
— Глупости говорите, Тамара.
— Почему глупости? Вы такой красивый, Алексей Михайлович.
Она налила себе и гостю наливки. После первой рюмки яркий румянец сразу разлился по ее гладким, словно детским щекам. «Видимо, быстро пьянеет», — подумал Алексей.
— Только глаза у вас сердитые и улыбаетесь вы редко.
— Я вижу, что вы сделали много наблюдений над моей наружностью, — заметил он насмешливо. — И когда только вы успели?