Минуту длилось молчание. Людмила шила, ровно отмеряя стежки. Ася боролась с собой, голос замирал у нее в гортани. Наконец, она встала и, выпрямившись, как ученица, отвечающая хорошо выученный урок, залпом все выпалила. И о чердаке, и о темной комнате, и о кольце, и об апельсине.
— Хорошо, родная, пойдешь, только не одна. Пойдем вместе, посмотрим, что и как. Ему, наверное, нужен доктор, а эти люди боятся его позвать, и мальчик может погибнуть. Надо им объяснить. Ведь и так уже знают, поэтому раньше или позже…
— Его посадят в тюрьму? — спросила Ася.
— Не знаю. Прежде всего, сейчас надо подумать, как ему помочь, правда?
— Да, да, да, — девочка с благодарностью прижалась к матери, и Людмила почувствовала, как от прикосновения пересохшими губами к шелковистым светлым волосам дочурки в ее сердце входит спокойствие.
X
— Что ж это, ты не узнаешь меня, Алексей?
Он остолбенел, уставившись на стоящую на пороге девушку. Из-под шапки — темные волосы кудряшками. Темные глаза, ямка на подбородке.
— Нина…
— Конечно же, Нина, — она порывисто шагнула к нему. Он неловко подал ей руку, и девушка остановилась. Глядя на него, она медленно расстегивала шинель. — Ты не предложишь мне присесть?
— Ну, разумеется, садись, садись!
Ошеломленный, растерянный, он сел первый. Как это случилось, что он уже так давно ни разу не подумал о ней? Словно она упала в бездну забвения и теперь вдруг появилась из нее.
Нина села и осмотрелась. Внимательно, испытующе.
— Тут, значит, и живешь…
— Да, тут и живу.
Воцарилось мучительное, неловкое молчание. Он нервно закурил папиросу. Спичка щелкнула и золотым огоньком отскочила в сторону. Пальцы его дрожали.
— Не волнуйся, Алеша, — насмешливо сказала девушка и, опершись подбородком на руки, устремила на него глаза.
Он почувствовал, что под этим взглядом руки его дрожат еще сильнее.
— Ты сердишься, что я пришла?
— Нет, что ты…
— Я еду из госпиталя, проездом тут… И как-то захотелось посмотреть, что ты поделываешь, как живешь, как выглядишь. Давно мы не виделись.
— Да, — сказал он охрипшим голосом. Он не мог собрать мыслей. Как это случилось, что он забыл о ней тотчас после письма Торонина, словно никогда в его жизни она не играла никакой роли, словно никогда не существовала? А может, это потому, что она пришла с того, другого, берега, который ему велели оставить, с того берега, который казался ему таким далеким, как случайно услышанный рассказ о чужой судьбе?..
— Ты опять была ранена?
— Да, ничего страшного, я быстро поправилась.
— Ты всегда быстро поправлялась, Нина.
— Такая уж привычка, — рассеянно сказала она.
Он сел, внимательно сосчитал глазами нашивки на правой стороне груди, две желтые, две красные: четыре ранения. Которая же обозначала ранение, полученное, когда она выносила его, Алексея, из-под обстрела, полумертвого, истекающего кровью? Хрупкая девушка, сама раненая…
— Ужасно ты был тяжелый, — сказала она, словно читая его мысли.
Он вздрогнул, папироса потухла, спички ломались и гасли, прежде чем он успевал прикурить.
— А меня ты не угостишь?
— Прости, правда, ты ведь куришь?
По ее губам снова скользнула насмешливая улыбка. Алексей смутился. Вечно приходится натыкаться на одни и те же воспоминания. У него было ощущение, что девушка читает его мысли, трусливые, жалкие мысли. Тот окурок, последний окурок, который они курили вместе, лежа в глубоком снегу, осторожно, в рукав, под свист и кваканье разрывающихся мин.
— Мне хотелось посмотреть, как ты живешь, Алексей. Может, это глупо, я понимаю, что причинила тебе неприятность, но знаешь, так как-то потянуло.
Она внимательно рассматривала обстановку. Потом встала, подошла к комоду и взяла в руки фотографию.
— Это Ася?
— Да.
— Этот снимок лучше, чем тот, что был у тебя. И здесь она уже постарше.
— Это последний снимок, недавно один знакомый сделал.
Она кивнула головой и осторожно поставила рамку. Разгладила завернувшийся уголок вышитой салфетки.
— Работаешь?
— Нет, еще лечусь.
Снова воцарилось молчание.
— А ты обратно на фронт?
— Конечно.
Он старался не смотреть на нее и все же видел. На ней все те же керзовые солдатские сапоги, ремень плотно охватывает тоненькую фигурку, и воротник гимнастерки, потертый, вылинявший, окаймляет обветренное от мороза и непогод лицо. Маленькие руки — потрескавшиеся маленькие руки, прикосновение которых он помнил. Теперь он поймал себя на том, как реально и осязаемо помнил это прикосновение.