— Что за тише? Я у себя дома!.. А ну-ка, убирайтесь отсюда вон. Слышите? Вон, говорю!..
Черноусый поспешно захлопнул книжку. Тетка вскочила на ноги.
— Молчи, старый пьяница, не вводи людей в грех! Не видишь, что панихиду служим?
— К чертям вашу панихиду! — заорал тот. — Ну, ты чего дожидаешься, бычище?.. Чтоб я тебе все кости пересчитал?.. Убирайся-ка со своими бабами и чтоб ноги вашей тут не было.
Женщины беспокойно задвигались.
— Да вы что? Что на пьяницу смотреть! — крикнула тетка.
— Я тебе покажу пьяницу. Сама сколько мне водки таскала, чтоб я не мешал тебе в твоих делишках, старая ведьма! Хватит! Парня в гроб вогнала, хватит! Убирайтесь! — крикнул он так грозно, что женщины стали бочком пробираться к двери. Мужчина с книжкой в руке стоял в нерешительности.
— А ну, марш, не то милицию позову!
— Смотрите на него, какой скорый! Давай зови, зови свою милицию, — сорванным, охрипшим от гнева голосом заорала тетка. — Увидим, кому от этого не поздоровится!..
Но апокалипсический «лектор» уже быстро удалялся, пытаясь сохранить достоинство, а перед ним и за ним, торопливо выскальзывали женщины, бросая на разъяренную старуху сочувственные взгляды. Мигали и снова разгорались колеблемые струей воздуха огоньки свечей. Лишь теперь пришедший заметил Асю и Людмилу.
— Это вы приходили к Вове?.. Узнаю, узнаю…
— Я ему апельсин принесла, — прошептала девочка.
Тот тяжело опустился на стул.
— Апельсин… Теперь уж ему никакие апельсины не нужны, моему мальчику… никакие апельсины. Уж не есть их ему, девочка, не есть…
Он уронил голову на грудь. Он был явно пьян, мысль его работала тяжело, с трудом преодолевая водочные пары.
— Извели парня. А такой был способный, такой способный мальчонка…
— Такой же лодырь, как ты! — прошипела забившаяся в угол между столом и окном тетка.
— А ты молчи, баба! Сама больше всех виновата…
— Я? Это я-то? А ты что? Бандита вырастил…
— Молчи, баба! Как не стыдно! Еще похоронить не успели…
— Ну и что ж! Все помрем, — проворчала она угрюмо. — Конец света наступает, антихрист вышел из адских вод, чтобы править миром…
— Хватит! — крикнул он, стукнув мощным кулаком по столу. — Не суйся со своим антихристом, сама ты антихрист вместе со своей шайкой. И хватит этого, пошла вон. Ступай к своему «брату», к своим «сестрам», чтобы глаза мои тебя больше не видели.
— А что ж ты думаешь? И уйду… Уйду… — прерывающимся голосом сказала старуха.
— Ступай, ступай! Увидим, как тебя там примут, когда ты не будешь им все из дому таскать, а у них просить придется. Увидим…
— Не беспокойся, не пропаду, — проворчала она мрачно.
— Что ж, увидим… Посмотрите, на что это похоже, — обратился он к Людмиле, выразительным жестом показывая на комнату. — А ведь было все, как у людей. Все утащила — коврик, подушки, одеяло… Тарелки были, ножи — все забрала, тому быку отнесла.
— Молчи, не смей!
— Как так — не смей! А я вот смею. Не знаю, что ли?.. Нашел себе жулик работу — глупых баб дурачить. И живет, жиром обрастает да посмеивается над ними в кулак. Вы же видели, какая морда — чуть кожа не лопается. Подумал бы кто, что набожный, — обратился он к Людмиле. — Бабы с этой войной совсем одурели, вот он и тянет с них…
— Самогонщик, — просипела, давясь от злости, старуха.
— Ну что ж, иди, иди, доноси! Самогонщик так самогонщик… Давно уж и быльем поросло, я при немцах самогон гнал: надо же было жить, — пояснил он, обращаясь к Людмиле. — Но этому уже давно конец, — добавил он.
— Только ли при немцах? — язвительно заметила женщина.
— Да ты меня не попрекай — когда да когда! Кончено, говорю. Ну и убирайся, чего стоишь?
— Выгоняешь?
— Выгоняю… Вот связался… — пожаловался он Людмиле. — А жена, покойница, мать этого бедняги… Эх, женщина была!.. Умерла… Вот и связался, как дурак… И мне жизнь испортила и парня загубила…
— Ну, уж что до сыночка, хороший был фрукт, нечего и губить-то было…
— Да? А как он учился до войны? А? Директор сказал: «Товарищ Черемов, если только парень остепенится, выйдет из него человек…» Так и сказал…
— Вот и остепенился, бандит стал, — просипела с ненавистью старуха.
— Небось когда домой приносил что, так ты брала, верно? Хотя знала, откуда, прекрасно знала! Но твоему «брату» все равно откуда, лишь бы было… Ворованное, не ворованное — лишь бы пожрать да выпить.
— Ну, уж кому бы говорить о выпивке, да не тебе…
— Верно, пьяница, что греха таить… А из-за чего? Из-за тебя, из-за своей жизни загубленной, что ни за грош пропала…