— Это ты, папочка? — спросил сонный голосок.
— Нет, доченька, это я, спи.
— Я сплю, я так только.
Людмила медленно раздевалась, борясь с гнетущим ощущением пережитой недавно неприятности. Она вынула из волос шпильки и, положив их перед зеркалом, бросила взгляд на гладкую поверхность. И застыла, всматриваясь в это неожиданно чужое лицо. Это было суровое, холодное лицо, и Людмиле невольно вспомнилась немного жалобная, грустная улыбка, с какой смотрел Алексей с наброска Демченко. Но тут же она заметила, что прядка седых волос становится все шире.
Да, седых волос становилось все больше. Она откинула их с чувством, весьма похожим на удовлетворение. Что ж, художник может плакаться над Алексеем, но эта седая прядь была верным доказательством, какова у нее, Людмилы, жизнь. Ведь ей еще совсем не время седеть. Алексей соблаговолил это заметить только через месяц после приезда. И так он это спокойно сказал, без удивления, без сожаления: «У тебя уже седые волосы, Людмила». Ему наверняка не пришло в голову задуматься, почему появились эти седые волосы, откуда они взялись и что следовало бы сделать, чтобы их не становилось все больше. А их становилось больше, и она и не думала их вырывать. Пусть бы она даже стала совсем седой, с мстительной радостью думалось ей, словно это было наказанием Алексею за его поведение. Она потушила лампу и пыталась заснуть, убеждая себя, что очень хорошо, что Алексея еще нет и не придется вести с ним перед сном какие-нибудь наверняка неприятные разговоры.
Алексей между тем сидел в кабинете секретаря обкома. Глубокая морщина перерезала его лоб. Он кусал губы.
— Вам нужно хорошенько все осмотреть, — говорил секретарь, шагая по комнате, заложив руку за спину. — Прежде всего нужно решить, можно ли это сделать. Пока мнения расходятся. Нам уже предлагали выбрать место и начинать сызнова. Но вы сами понимаете, что значит в этих условиях начинать сызнова. Здесь, может быть, кое-что удастся спасти. Впрочем, при теперешнем состоянии объекта трудно даже сообразить, что есть, а чего нет. Пять тонн тола — пять тони. Они свое сделали.
Алексей не слышал, что ему говорят. Вернее, слышал, но упорно думал о другом.
— А я-то думал…
— Что?
— Что я все-таки вернусь еще на фронт.
Признали, что он уже может работать. Но если он может работать, то тем более может ехать в часть, к своим. Лежавшие на столе бумаги внушали ему ужас. Они показались ему цепями, в которые его хотят заковать. Взяться за это дело — это значит остаться на гражданской работе. Это значит примириться со своей судьбой. А там, далеко, звучали шаги по дорогам, гремели песни, крылатым вихрем неслась вперед и вперед победа. Неужели он уж до такой степени никуда не годится, что должен сидеть в эти великие дни здесь и рыться в каких-то развалинах?
Секретарь остановился.
— Алексей Михайлович, вопрос же был поставлен ясно. Мы не затем добивались вас, чтобы отпускать. Тем более теперь.
— Почему тем более?
— Видите ли, дело не так просто. Вы когда-то работали на электростанции.!.
— Ну и что?
— У нас мало специалистов. Да, кроме того… Я уже разговаривал с несколькими. Боятся! Работа не менее трудная и ответственная, чем на фронте.
Алексей усмехнулся.
— Не улыбайтесь. Это не преувеличение. Это именно так. Не один я так полагаю, — лучшее доказательство, что вас позволили оставить в тылу!
Алексей мрачно смотрел в пол.
— Подумайте хорошенько. Отпустить мы вас все равно не отпустим. Так что, если не это, найдем другую работу. Жаль только, что время уходит, а работа стоит. Я думал, что вы не испугаетесь. Но вы ведь еще не знаете, в чем дело…
— Я не боюсь. Но…
— А вы попробуйте без «но». Я полагаю, что эта работа вам подходит.
Алексея охватил гнев. Для него настоящая работа была там, на западе.
— Ваша кандидатура не всем нравится, — спокойно продолжал секретарь обкома, — а я думаю, что сыграет роль не столько опыт, но и решимость, упорство… Я-то вас знаю с давних лет и полагал, что вы как раз подойдете.