— Завтра, послезавтра будет этот, из Киева, — сказал инженер.
Алексей поднял голову.
— Из Киева? Кто?
— Ну, этот, как его… Вадов!
— А он чего?
— Его же просили приехать. Вероятно, хотят ему поручить эту работу.
Алексей почувствовал, что у него похолодели пальцы.
— Да, я что-то слышал, — сказал он немного хриплым голосом и углубился в разложенные перед ним чертежи. Инженер постоял еще минуту, но, видя, что Алексей не намерен поддерживать разговор, вернулся к себе.
Алексей тщательно взвешивал все. Возможно ли это? Ведь его вызывали лишь вчера, ни о каком Вадове речи не было. Ему было сказано: решайте, осмотритесь и решайте. Так как же? За кого ему решать: за себя или за Вадова! Это, конечно, недоразумение! Не может быть, ведь ему, Алексею, предложено представить комиссии свое заключение.
Он углубился в колонки цифр, в паутину перепутанных линий. Да, возможно, что старик прав, похоже на то, что основной котел мог сохраниться под развалинами. Фундамент под турбинами тоже мог остаться неповрежденным, а впрочем, это все будет видно потом. Нужно для начала убрать эти кубометры камня и железного лома.
Он не пошел домой обедать, и, когда явился вечером, Людмила, не говоря ни слова, что было хуже упреков, поставила перед ним тарелки. Но теперь Алексей не обращал на это внимания. Он ел, погруженный в свои мысли; она посматривала на него со стороны, думая, что он еще неприветливее, чем обычно. Будто ее и нет в комнате. Он не проявил раздражения, когда скрипнула дверь в коридоре и в щели показалась черная кружевная косынка Феклы Андреевны и ее острый, разнюхивающий носик.
— Можно, Людмила Алексеевна? Я пришла спросить, не можешь ли ты мне, душечка, одолжить черных ниток?
Фекла Андреевна вздыхала, зорко следя, как Людмила открывает картонную коробку.
— О, у тебя, я вижу, и пуговицы есть… А я искала, не могла нигде найти. Оторвалась пуговица от вязанки, а на лестнице у нас так темно, искала, искала, не нашла… А эти как раз такие, как у меня…
— Одну?
— Одну, одну, душечка, как раз у ворота оторвалась. Я слышала, как она упала, шарила, шарила, — нет, как сквозь землю провалилась.
В дверь постучали. Людмила открыла.
— Алексей, к тебе кто-то, — крикнула она не оборачиваясь.
Алексей встал из-за стола и с удивлением увидел на пороге рваный тулуп, взъерошенные усы, бороду и брови под лохматой шапкой. Не было только палки.
— Евдоким Галактионович? — с трудом вспомнил он, как зовут сторожа.
— Да, это я. Извините, товарищ инженер, я было хотел…
Фекла Андреевна с назойливым любопытством глядела на вошедшего. Алексей схватил его за плечо.
— Заходите, заходите.
Старик смущенно осматривался.
— Валенки мокрые, натопчу в комнате…
— Ничего, ничего, пройдите сюда.
Он увлек его в комнату и, тщательно заперев дверь, пододвинул старику стул.
— Как это вы нашли меня?
— Да в конторе… адрес дали. А то мне завтра утром надо пойти справку одну отнести. Вот я и подумал… Вы завтра придете?
— Конечно, приду, как договорились.
— Вот я и подумал, если меня не будет, так я буду рядом, там на углу. А то вы придете, а я…
— Ничего, ничего, если вас не будет, я подожду.
— Ну ладно, я только так, а то вдруг вы меня не застанете.
Он встал, шаркая валенками. Под стулом действительно темнели два мокрых пятна. Старик пошел к двери, путаясь в полах тулупа.
— Я буду ровно в девять, — успокаивал его Алексей.
— В девять… Ну, тогда я успею, наверняка успею. Простите, что я вам помешал, но мне…
— Ничего, ничего, до завтра.
Алексей проводил его до лестницы, преследуемый пронзительным взглядом старухи, которая уже уселась на табуретку у теплой еще печки, и немного удивленным взглядом Людмилы.
Он не сомневался, что старик солгал, ему некуда было идти, не нужно было относить никакой справки, он просто хотел убедиться, придет ли Алексей, не раздумал ли он, ознакомившись еще раз с чертежами.
Он не мог дожидаться утра, — он должен был немедленно тотчас убедиться, можно ли надеяться, или нет. И Алексей вдруг почувствовал себя связанным с этим старым человеком какими-то внезапно возникшими, но крепкими узами.
И когда он вошел в кабинет секретаря обкома, чтобы сообщить, что согласен принять дела, ему казалось, что на него устремлены глаза старика. До такой степени, что, только выйдя, он вдруг осознал, что произошло. На мгновенье он заколебался, словно желая вернуться, отказаться от того, что было им сейчас сказано, но он еще чувствовал теплое пожатие руки, еще видел теплый взгляд человека, который доверял ему. Нельзя же каждые пять минут менять решение. Он взрослый человек, и — какого черта! — ведь не загипнотизировал же его этот Евдоким, ведь знает же он, что делает!