Война собирала свой урожай не только там, на полях сражений. Она собирала его и здесь, в зале суда, где Алексей ясно, до боли ощущал, что кровью обагрены руки не только тех, чьи фамилии были названы сегодня вслух. Рядом с ним, позади него слушали с обыденными, с виду равнодушными лицами люди, для которых то, что происходило, было не показательным публичным процессом, а делом, глубоко, болезненно затрагивающим их, делом, от которого зависела и их жизнь. Кто из них? Может, эта старуха, закутанная в платок, может, этот молодой курносый парень, может, этот неопределенного вида франт в узкой куртке? Смотрели, слушали. Сегодня — те, завтра — они. Подвернется нога, поскользнется в крови, неожиданно выдаст небрежно брошенный клочок бумаги, пестрый шарфик, платочек с меткой, пряжка пояса. А то и сообщник струсит, захочет спасти свою голову. Или не выдержит, испугается вида крови, содрогнется от крика жертвы, сдаст бандитская наглость, проснется человеческое чувство, — и делу конец. Алексей кожей чувствовал, что где-то здесь, в зале, за скамьей подсудимых дышит притаившийся страх, дрожат напряженные нервы, трясутся руки в ожидании удара, который вот-вот обрушится и на них. «Черная змея». Голова была отрублена, но змея еще жила, еще извивалась, готовая ползать во мраке улиц, прятаться в норах, в закоулках города.
Защитник говорил сухо и монотонно. Да в сущности и трудно было что-либо сказать. Шепот становился все громче. Никто не слушал защитника. Липкая скука охватила зал.
— Слово предоставляется обвиняемому Ободу.
Петька поднялся небрежно, тяжело, словно ему не хотелось утруждать себя, словно не стоило затрудняться. Оглянулся по сторонам.
— Слово — а что говорить? Я ни о чем не жалею, пожил и хватит.
В зале загудело.
— Спокойно! — крикнул судья. — В противном случае я прикажу освободить зал.
Все утихли. Снова объявили перерыв. Но никто не уходил. Все ждали минуты, когда вернутся судьи, чтобы объявить приговор.
— Идут!..
Слушали в глухой тишине, в напряжении. Судья читал медленно, отчетливо.
— Правильно! — крикнул кто-то.
Люди расходились, громко комментируя дело. Щупленькая, дрожащая старушка вытирала мокрые глаза грязным платочком.
— Расстреляют… И что? Мало, мало, — повесить их надо!..
Алексей вышел из зала суда как бы внутренне опустошенный. Нет, он не жалел Петьку. Только что-то тенью и мрачной, мучительной тяжестью легло на душу.
— Быстро справились, — сказал кто-то за его спиной, и Алексей вздрогнул. Он узнал этот голос. Он запал ему в память, запечатлелся в мозгу раз и навсегда. Алексей замедлил шаг. Да, это был тот, сообщник, который тогда хотел застрелить его. Он остался на свободе. Они опередили Алексея. Их было двое, и они не обратили на него внимания. Алексей не мог ошибиться, ведь еще там, в зале, он был уверен, что узнал бы голос. И он узнал его — «черная змея» еще не была мертва. Она еще жила, еще будет ползать по темному городу…
«По темному городу… А ведь могло бы быть не темно… могло бы быть не темно…»
Несмотря на сгущающиеся сумерки, Алексей пошел к электростанции, где уже давно не был. Пустота, тишина, снег. И все же, и все же… Опершись о доски забора, он тупо смотрел в пространство. Не хотелось думать, не хотелось ничего чувствовать. Он очнулся, лишь когда у него начали коченеть ноги. «Домой», — подумал он. Да, ведь у него есть дом — и Ася. Как-то вышло, что он не видел ее два дня. А теперь она уже, вероятно, спит.
Но Ася не спала. Как раз, когда она взглянула на часы и решила, что пора ложиться спать, послышался стук в дверь.
Она вскочила из-за стола, за которым готовила уроки. Только открыв дверь, она вспомнила, что ей следовало, как наказывала мама, раньше спросить, кто там. Но было уже поздно. Высокий человек в пальто с меховым воротником стоял на пороге.
— Здесь живет Алексей Дорош?
— Здесь. Но папы нет.
— Ага, так ты его дочка?
— Да, вам, товарищ, нужен папа?
— Да. Не знаешь, когда он будет?
— Не знаю… Может, сейчас, а может, поздно… С папой никогда нельзя знать. Вы, может, присядете? Мама должна скоро прийти.
— Мама работает?
— Конечно, мама — она био… биолог, но теперь она работает на пункте переливания крови, теперь ведь война, вот и приходится, правда?