— А ты огорчаешься?
— Иногда, немножко… Потому что мальчишки надо мной смеются. А это ведь неприятно?
— А как в школе?
— В школе? Вот если б только топили. Мне-то тепло, у меня валенки, вон стоят. Хорошие валенки, правда? Но у кого нет валенок, ужасно ноги зябнут, и у всех насморк, и это, знаете, страшно неприятно, когда все шмыгают носами!
— Дров нет…
— Нет?! А я видела, мы осенью ходили на экскурсию, так в лесу масса дров, остались от артиллерии, нам сказали.
— Видишь ли, малышка, транспорта нет.
— Транспорта? А у нас в школе есть одна девочка, так ее папа директор, и у него столько дров, что они продавали. Правда, это несправедливо? У них всегда жарко, как в бане. Я там, в эвакуации, всегда ходила с мамой в баню. И они еще спекулируют углем, это же несправедливо, правда? Уж лучше бы этот уголь отдать в школу, чем этому директору, правда?
— Конечно.
— Ну вот. Так вы же могли бы в этом обкоме сказать, чтобы распределили справедливо, правда? Для того ведь и сидят люди, чтобы следить, чтобы все было в порядке, правда? А у нас тут тоже живет одна, так она получает столько консервов, что тоже спекулирует…
— Откуда же ты знаешь?
— Как откуда я знаю? Ведь приезжает машина и привозит ей, я же вижу. А она потом идет на базар и продает. Это тоже несправедливо, правда? Потому что консервов ведь тоже мало, и нужно бы делить справедливо, правда?
— Конечно…
— Ну, вот видите… О, теперь вот папа идет.
— Я ничего не слышу.
— А я слышу. Он сейчас в подъезде. Маму и папу я издали слышу, гораздо раньше, чем других. Это смешно, правда? О, теперь он на лестнице. Папа всегда через две ступеньки, — только он не бежит, а просто так шагает через две ступеньки, так что сразу можно узнать. А вы знаете папу?
— Да, знаю.
— Это хорошо. Ну, я пойду открою дверь.
Она побежала в кухню и, приоткрыв дверь в темноту, стала ждать.
— Что ж ты выскакиваешь на лестницу? Простудишься, — встревожился Алексей.
— Нет, нет, я ведь только так, на пороге.
Она приложила палец к губам.
— Там один товарищ из обкома ждет тебя, — сообщила она шепотом.
— Из обкома?
— Да… Сидит и дожидается.
Сердце заколотилось. Алексей, не снимая пальто, бросился в комнату.
— Вы давно пришли?
— Давно? — секретарь взглянул на часы. — Представьте себе, мне казалось, что несколько минут, а уже больше получаса. Телефона у вас нет, а я проезжал мимо и думаю: чем ждать до утра, забегу. Разговаривал вот с вашей дочкой. Занятная девочка.
— Садитесь, садитесь, — смущенно приглашал Алексей.
Секретарь рассмеялся.
— Я же сижу. Ну, Алексей Михайлович, надо браться за работу.
— За работу?
— Что ж вы так удивляетесь? Вы что, раздумали?
— Нет, нет, я только… я думал…
— Столько разных дел навалилось, что никак не мог раньше. Только сегодня вернулся из командировки. А откладывать больше нельзя. Завтра созываю комиссию, надо решать. И даже не решать, а решить, как браться за дело. Вы и раньше жили в этой квартире?
— Нет… Та разрушена.
— Тесновато тут у вас.
— Ничего, ничего, — бормотал ошеломленный Алексей.
— Ну, значит, завтра в одиннадцать. Возьмите все ваши заметки, подготовьтесь, придется немного расшевелить наших зубров. Боятся, трепещут, а бояться тут нечего. Взять быка за рога — и точка.
— А… Вадов?
— Что Вадов?
— Он… не берется?
— Вадов? За что ему браться? Он приехал сюда по другому делу. Между прочим, я показал ему и электростанцию. Он тоже считает, что можно ремонтировать. Но независимо от него…
Алексей вдруг почувствовал изумительную легкость в сердце и вместе с тем подозрительную влагу в глазах. Ему захотелось сесть и заплакать счастливыми детскими слезами.
— А то столько времени прошло, я уж думал, что ничего не выйдет…
— Столько времени? — удивился секретарь. — Всего несколько дней… хотя действительно вы правы: каждый день имеет значение. Но теперь мы это наверстаем — правда, Алексей Михайлович?
— Да, да, — сказал он с горячностью и едва подавил внезапный порыв, бросивший его к этому почти незнакомому человеку. Хотелось обнять его, сказать какие-то глупые, растроганные слова.
Но он сдержал себя и только крепко пожал руку гостю.
— Ну, значит, завтра жду. И знаете что, приходите, пожалуйста, в десять, ладно? Поговорим сначала вдвоем. У вас все готово?
— Все, все, давно уже…